Чтение онлайн

Он ощущал в сердце счастье и блаженный покой, ему чудилось будто вокруг звучит какая-то песня. Он выплатил все долги, искупил не только свои грехи, но и чужие, и на душе у него стало так радостно, как никогда еще в жизни. Он попросил не смиренно, а с достоинством, разрешения погреться у огня.

– Вон! – повторил жестокий старик.

Твердя это слово, он сверлил пришельца своими черными как уголья глазами.

– Из-за тебя дом сожгут, красная сволочь! Мало тебе, что амбары и сарай сожгли, черт окаянный! Вон отсюда сию минуту!

Беглец не мог переступить порога и в полном изнеможении сел на него. Руки его беспомощно повисли, костыль выпал из них.

Старый повар запахнул тулуп и стал шарить левой рукой за пазухой. Он что-то бормотал, оскалив зубы, среди которых не хватало двух передних. Вдруг он засуетился, схватил чистую миску и, положив туда уполовником из котелка разваренной ячменной каши, подал ее раненому.

– На, лопай и живо убирайся. А то по твоим следам сюда пожалуют, дом сожгут, а меня изобьют нагайками. Ну, живо!

Повстанец жестом показал, что у него нет ложки. Старик швырнул ему на колени обгрызанную деревянную ложку. Он смотрел исподлобья, как раненый дрожащей рукой подносит ко рту горячую кашу, как поспешно с наслаждением глотает ее, обжигая губы. Вскоре миска опустела. Живительная, необыкновенно вкусная каша съедена до последней крупинки. Раненый показал повару свои ноги – одну вздувшуюся в бедре, темно-синюю, как железо, другую со множеством царапин на ступне, опухшую, кровоточащую. Старик с отвращением жевал губами, гнусно ругался, плевался, но все же глядел на раны.

Продолжая ворчать, старик засеменил к нарам и, нагнувшись, выгреб из-под них кочергой пару старых и рыжих «крыптей» – сношенных, с налипшей грязью, головок от подбитых железными гвоздями мужицких сапог из самой жесткой яловой кожи. Они ссохлись и были твердые как чугун. Молодой барич надел их и, вытянув ноги, обутые в эти железные башмаки, сидел на пороге. Повар с прежней злобой взглянул на него в упор и велел немедленно убираться прочь. Видя, что тот не в силах шевельнуться, он обхватил его, вытащил в сен», вытолкнул во двор и захлопнул за ним дверь. Очутившись за порогом, раненый не знал, куда идти. На гумно не решался, – в той стороне мужики. Через двор идти не смел, – из-за него могут сжечь дом. Но сама дорога вела его вниз, как раз вдоль дома. Это было большое каменное строение, длинное, с двумя крыльцами и высокой почерневшей крышей. Мимо него шла дорога вниз, к реке. Туда и побрел окровавленный повстанец.

Он торопился уйти от этого негостеприимного дома. 8 грубых башмаках ноги болели сильней во сто раз, невыносимо тяжелы стали и костыль и русский солдатский полушубок на плечах, а тяжелее всего, тяжелее всего был нестерпимый позор, который давил его. Он прошел, опустив глаза, мимо первого крыльца, мимо второго, и тут его кто-то окликнул. По каменным ступенькам спускалась молодая девушка; пораженная его страшным видом, она остановилась на полпути. Пришелец поднял на нее затуманенные предсмертной пеленой глаза и, несмотря на весь ужас своего положения, пришел в восхищение от ее красоты. Он улыбнулся жалобной и вместе с тем счастливой улыбкой. Не будучи в состоянии поклониться, как принято, прелестной незнакомке, он сделал рукой какой-то неопределенный приветственный жест. Она смотрела на него черными глазами, удивление, любопытство и жалость, сквозившие в них, делали их еще более красивыми.

– С поля битвы? – прошептала она.

Он кивнул, невольно улыбнувшись ей.

– Где был бой?

– Под Малогощем.

– Так это туда двинулся Ченгерий? Он вчера проходил мимо нас.

– Да, он, а также и другие…

Она подошла к нему поближе, внимательно и пытливо разглядывая его русский полушубок.

– Я повстанец, – поспешил он объяснить, – а полушубок стащил с солдата, потому что нас обобрали до нитки.

– Как же вы добрались сюда?

– Лесом.

Она взглянула на его окровавленную голову, разбитый глаз и залитые кровью ноги и энергично и быстро, с каким-то особенным одушевлением, принялась за него. Схватила за руку, отобрала суковатую палку и закинула ее далеко за сломанную садовую ограду. Затем, взяв раненого под руку, повела по ступенькам крыльца.

– Дом сожгут, – сказал он мягко, невольно упираясь.

– Ну, что будет дальше, – увидим, а пока живо идите туда, куда велят, – решительно проговорила она, торопливо втаскивая его на лестницу.

Он с трудом взобрался на крыльцо и сел на скамью. Девушка зажгла стоявший здесь фонарь, открыла тяжелую дверь и увлекла незнакомца за собой в дом. Его опорки беспомощно стучали по каменному полу просторной темной прихожей. Снова поднявшись по ступенькам, он вошел в большой покой, откуда его за руку повели дальше из комнаты в комнату. В доме уже было темно, и при слабом свете фонаря пришельцу, горевшему в лихорадочном жару, место это показалось ужасным. Ему мерещилось, что он уже умер, и прекрасный ангел-избавитель ведет его в странную усыпальницу. Он отшатнулся и хотел было бежать… Но маленькая крепкая ручка не отпускала его. Так он вместе со своей проводницей миновал большую пустую холодную гостиную и вошел в натопленную комнатенку. Девушка усадила раненого на простую, обитую кретоном, кушетку и, как бы опасаясь, что их могут подслушать, шепнула ему:

– Пойду взгляну, не заметил ли кто-нибудь, и вытру кровь на крыльце.

– На кухне меня видел какой-то старик.

– Ну, это свой… Это повар, Щепан.

– И мужики видели, как я шел в усадьбу.

– Тоже не так страшно. Ну, сидите тихонько…

Она вышла из комнаты, унося фонарь. Страдалец прислонился спиной к стене и лишь теперь почувствовал всю свою немощность.

Муки будто только и поджидали эту минуту и накинулись на него, беспомощного, со всей своей беспредельной силой. Он взвыл от боли… Хотя в доме было уже темно, подернутые пеленой глаза его видели светлый квадрат окна, кисейные занавески, мебель; но он все еще не мог осознать того счастья, что его израненное тело находится под крышей, в стенах людского жилища. Как во сне, мелькали перед ним картины боя, бегства, леса, реки…

Скрипнула дверь. Послышались легкие шаги. В комнату вошла молодая хозяйка с фонарем. Она поставила его на стол и со смехом сказала:

– Растащили все, даже подсвечники. Остался только этот фонарь. Приходится сидеть с фонарем как в хлеву. Слыханное ли дело? Следы на крыльце я все-таки вытерла. Вы очень измучены?

– Да, у меня совсем нет сил.

– А куда вы ранены?

– Ран очень много… Я только чуточку отдохну… и сейчас же уйду.

– Так вот сейчас и уйдете? А куда это вы собираетесь идти, позвольте вас спросить?

– Нет ли здесь подвала, дровяного сарая или чердака, где бы я мог лежать под крышей. И укрыться бы чем-нибудь теплым… я очень озяб…

– Сейчас, сейчас…

– Я уже могу идти. Я отдохнул.

– Да, да, конечно…

Девушка поставила фонарь на стол и куда-то побежала. Она не возвращалась довольно долго. Раненый впал в непреодолимое оцепенение, в глубокую предсмертную дремоту. Он поминутно вздрагивал сознавая, что ему надо скорей уйти, во весь дух бежать отсюда, скрыться, – но не мог даже шевельнуть рукой, повернуть голову. Он не помнил, как долго продолжалась эта борьба с забытьём. Но вот открылась дверь, и появился тот самый старик, что варил кашу, неся вместе с молодой девушкой лохань, полную воды. Над лоханью клубился пар. Ее поставили посреди комнаты на пол. Старый повар громко брюзжал, плевался, в бешенстве передергивал плечами, но девушка не обращала ровно никакого внимания на все эти признаки дурного настроения. Старику пришлось исполнять ее приказания: принести мыло, губку, несколько простынь и полотенец, бинты и корпию. Все это он приносил по очереди, с покорностью слуги, спрашивая, где что лежит, но каждый раз, вручив требуемое, разражался отвратительной мужицкой бранью, будто он был здесь хозяином. Маленькая женщина весело выкрикивала свои поручения старику в самое ухо. Когда слуга принес, наконец, все нужное, она опять послала его на кухню, приготовить еще котел крутого кипятку. Пробормотав что-то уже совсем мерзкое, он вышел из комнаты. Тогда девушка сняла с юноши тяжелый вонючий полушубок и вышвырнула его в сени. Стянула жесткие, как кандалы, опорки и выбросила их туда же. Повстанец оказался почти голым, в одних мокрых штанах. С большим трудом она перетащила его с кушетки на простыню, разостланную на полу посреди комнаты; голову его запрокинула через край лохани с теплой водой и стала губкой размачивать волосы, слипшиеся в комья и сосульки от запекшейся крови. Своими маленькими ручками отжимала кровь, делила волосы на тонкие пряди, осторожно высвобождая волосы, вдавленные в раны ударами шашек и штыков; обнаружив рану, она заботливо промывала ее, осушала корпией и старым полотном. Заложив корпией все порезы и раны, она ловко обмотала всю голову накрест бинтами. Вскоре голова оказалась хорошо перевязанной. Но вода в лохани была совсем красная от крови. Сестра милосердия положила своего пациента на пол и позвала повара. Когда тот явился, сердитый, зловеще сопя, она крикнула ему в самое ухо, чтобы он прежде всего забрал полушубок и опорки. Полушубок она приказала разрезать на куски и сжечь, а потом принести еще котел горячей воды. Когда он принес кипяток, она отправила его за ведром, чтобы слить окровавленную воду из лохани. Все это старик должен был выполнять проворно и ловко, не то она сердилась и топала ногой. Окровавленную воду он вынес во двор и выплеснул в помойную яму. Девушка сама налила в лохань чистой воды и принялась осматривать лицо. Тут дело обстояло гораздо сложнее, чем с колотыми ранами на голове. Трудно было разобрать, цел ли глаз, так как половина лица под бровью представляла собой сплошную опухоль, почерневшую от сочившейся из раны крови. Юная лекарка долго освещала это место, пытаясь исследовать его при свете сальной свечи. Нежные пальчики старались нащупать рану, найти веко и глазное яблоко. Она пришла к заключению, что это рана не огнестрельная, не от шашки, а от удара штыка. Острие его попало в скулу, скользнуло по ней в сторону носа, содрав кожу и сдвинув глаз в орбите. Был ли глаз цел и существовал ли он еще вообще, судить было трудно. Она стала промывать рану водой, прочищать ее возможно глубже. Заложив рану корпией и перевязав ее бинтом, она занялась штыковыми ранами на плечах и между ребрами. Это были, главным образом, ушибы и поверхностные ранения. На спине обнаружились резаные раны от ударов шашек – неглубокие, так как силу ударов смягчили меховая куртка и рубашка. Самой тяжелой и смущающей стыдливость девушки была рана на бедре. Она вынуждена была позабыть о своем девичестве и раздеть раненого догола. Когда она притрагивалась к этой страшно опухшей ране, повстанец кричал от боли. Ей стало ясно, что это не штыковая, не просто наружная рана, что в глубине, наверное, сидит пуля. Тщетно она пыталась нащупать ее пальцами. Пуля застряла где-то очень глубоко в тканях, между костями, сухожилиями и связками, коль скоро каждое прикосновение причиняло сильную боль. Пришлось только промыть ее и перевязать. Мытьем ног и удалением из них колючек и заноз завершилась процедура. Одев больного в мужскую рубашку, которая нашлась в шкафу, его покровительница завернула израненное тело в чистую простыню и с величайшем трудом втащила эту непосильную для себя ношу на свою девичью кровать. Хорошенько укрыв его голубым атласным одеялом, подшитым тонкой простыней, она стала тщательно замывать следы крови на полу, слипать окровавленную воду в ведро, выносить все это с помощью повара и наводить в комнате порядок.