Чтение онлайн

— Вот тебе! — засмеялась Анна Даниловна. — Перед такими-то людьми не робела, на конгрессе говорила, а тут…

— Ну как же, мама, вы же знаете, что я так растерялась, что ничего не вспомнила из подготовленного.

— А это лучше, — успокоила Анна Даниловна. — По бумаге все какие-то мертвые слова, я всегда замечала. А ты хорошо сказала. Коля был очень доволен. — И Анна Даниловна в который уж раз повторила, как Коля был доволен, как замер перед телевизором, а потом все твердил: «Ай да Галка! Молодцом! Ну что, мама?»

…Галина Сергеевна снова увидела себя перед огромным залом, услышала свои сначала тихие слова:

— Война обошлась со мной так, что я на десять лет была выключена из жизни. Для человека это большой срок, но для истории государства это совсем короткий отрывок времени. Но моя Родина за этот срок настолько преобразилась, настолько преобразилась, что… — Галина Сергеевна тут только удивленно пожала плечами, как бы выражая, что для этого» даже нет слов. У нее действительно не было слов.

Дальше она рассказала, как из пепелищ возникли новые города, в Голодной степи зашумела пшеница, сухие края омылись морями. Кто этого не видел, тому трудно поверить. Это… как сказка.

— Я сказала, как сказка. Нет. Конечно, нет. Сказка осталась далеко позади, потому что там чудеса делает волшебник. А ему это ничего не стоит. А достижения моей страны сделаны народом, его руками, напряжением его мысли. В это вложен огромный труд, труд благородный, бескорыстный, на общее благо. А поэтому… — Голос Галины Сергеевны давно окреп, ей казалось уже, что она говорит теперь всем, всем, всем, а не только этому залу. — А поэтому, разве можно допустить, чтобы все это смела война, пожрала, поглотила, сравняла с землей? Нет, тысячу раз нет!

Ей казалось, что она говорит всем. И это так и было. Микрофоны разносили ее голос в разные концы земного шара, на разных, разных языках.

— Что ты, Галя, все работаешь, работаешь, — заметила Анна Даниловна с упреком. — И на дом берешь. А у нас кормилец есть.

— Я, мама, не для заработка.

— А эта ваша главная — бессовестная. Валит и валит на тебя. Сама небось дома над папкой не сидит.

Галина Сергеевна засмеялась.

— Она не бессовестная. Это не для нее. Знаете, тут что? — стукнула карандашом по бумаге. — Зойкин выпускной вечер.

Девушка в прямом платье, в платье с воланами, с тюльпаном на груди. Анна Даниловна бережно перекладывала плотные листы.

— Пусть Зойка выберет, что нравится. А вот это я сделала для Веры, а это — Люсе.

— За что ей, свиристелке? — сказала Анна Даниловна беззлобно. — Это она за тем и прилетала? То-то уж больно с тобой шепталась.

Зойка, увидав готовые эскизы, захлопала в ладоши, а через несколько минут и подружки уже были тут.

— Как по щучьему велению, — отметила Анна Даниловна.

— Ах, вот это! Вот мое!

— Чур мое!

— Осторожно!

— Галина Сергеевна, чур я первая! — Люся выхватила листок и встала перед Галиной Сергеевной. — Вот это мое.

— Нет, Люся, это как раз не твое.

— Галина Сергеевна! Я умру. Это моя мечта — тафта в широкую полосу.

— Тебе не пойдет.

— Пойдет. Я умоляю! — она стала опускаться на колени.

— Я думаю, это платье мое, — сказала Вера спокойно. — Правда, Галина Сергеевна?

— Правда.

— Я не переживу! — закричала Люся притворно и повалилась на пол.

Все начали убеждать ее, что полной девушке поперечные полосы не идут — подчеркивают полноту.

— Да разве я полная? Господи! Ну где, ну где? — защищалась Люся, но наконец сдалась. Зойка колебалась между двумя фасонами:

— Я взяла бы этот, но у меня длинноваты руки.

— У тебя? — пожала плечами Вера. — А что же мне говорить?

— Но ты вообще высокая.

Девушки уверяли, что руки как руки, прекрасные руки, все это Зойка выдумала, но она сказала:

— Я знаю.

Галина Сергеевна предложила немного изменить рукав, я выбор был сделан.

В субботний вечер спальня Дмитриевых превратилась в пошивочную мастерскую. Молоденькая мастерица Тоня, которую Галина Сергеевна пригласила с работы, обмеривала, раскраивала и отдавала на сметку девушкам. Зойка и Вера уже заканчивали работу, а Люся все разговаривала, шептала что-то на ухо Тоне, наметка у нее расходилась, потому что, как она объясняла, «им-то хорошо, а у меня материя — гипюр, одни дырочки».

— Да ты языком-то меньше старайся, руками больше, — заметила Анна Даниловна.

— Да что вы, бабушка, тогда совсем ничего не получится, они у меня только вместе и работают. Такая система.

На примерке посыпались возгласы, советы, на которые застенчивая Тоня молча улыбалась, а Галина Сергеевна сказала серьезно:

— Не мешайте мастеру работать.

Девушки притихли. Проворные руки портнихи слегка ощупывали фигуру, убирали лишнюю ткань, накалывая булавки. Поворот, еще поворот и… поправить уже больше нечего. Только Люся вертелась, заглядывала в зеркало через плечо, и Тоня говорила тихим голосом:

— Стойте, пожалуйста, ровнее.

Вырез Люся просила сделать поглубже и тайком от Галины Сергеевны делала портнихе знаки глазами.

— Это изменит модель, нарушит гармонию.

— Да какую гармонию! Сделай родненькая, ну что тебе, жалко? Да я просто задохнусь в таком малом вырезе, — и Люся начала обмахивать себя руками, показывая, как ей душно.

Галина Сергеевна согласилась, наконец, углубить немножко вырез:

— Вот до этой родинки, — показала Тоне.

— Действительно! — закричала Люся. — У меня же родинка на плече. И вы хотели скрыть единственное украшение бедной девушки!

В день выпускного бала Галина Сергеевна пришла с работы пораньше. Дома тихо, одна Анна Даниловна.

— А Зоя?

— В парикмахерской. Все трое улетели.

— И Зоя?

— А то как же? Тебе, говорю, Зоенька, не надо. Испортят только. «Ах, что вы, бабушка. — Это Люся. — У нас там свой мастер!» Видала? Уже и мастер.

Поговорили о том, что как бы хорошо с косой. Белое платье и коса ниже пояса — загляденье. Но ничего не поделаешь.

Девушки прибежали румяные, взволнованные и, не дав опомниться Галине Сергеевне и бабушке, бросились к зеркалу.