Чтение онлайн

Но разве в этом было дело? Он снова находился в армии, на театре войны и был счастлив.

Главная квартира 3-й армии стояла в городе Бромберге. Командующий армией адмирал Павел Васильевич Чичагов с нетерпением ждал момента, когда сможет сдать дела Барклаю. Не без сочувствия принимал Михаил Богданович у адмирала бразды правления. Судьба сурово обошлась с неудачливым «сухопутным адмиралом», и пост, им занимаемый, давно уже был ему не в радость.

В 1812 году Чичагов командовал 3-й армией, которая в начале войны находилась на Дунае, а затем была пополнена за счет воевавшей на Украине 4-й армии Тормасова. Во время отступления Наполеона из Москвы Кутузов приказал Чичагову и Витгенштейну отрезать французскую армию перед Березиной, соединившись в Борисове. Однако и Чичагов, и Витгенштейн, и сам Кутузов наделали множество непростительных ошибок, и Наполеон ускользнул. По мнению современников, вся вина за это ложилась на Чичагова.

Французы потеряли на Березине почти столько же солдат, что и при Бородине, но вышли из совершенно безнадежного положения, а Наполеон еще раз явил собою миру воистину недосягаемого военного гения.

Вместе с тем и Кутузов, и Витгенштейн, и Чичагов проявили себя вялыми, нерешительными и малоискусными.

Остроумная и язвительная Екатерина Ильинична Голенищева-Кутузова так охарактеризовала действия каждого из них: «Витгенштейн спас Петербург, мой муж — Россию, а Чичагов — Наполеона».

Объективность и справедливость вместе с тем требуют признать, что Кутузов вообще в операции не участвовал, находясь в 130 верстах к востоку от Березины, и почти ничего толком не знал о том, что там происходит. А что касается Витгенштейна и Чичагова, то они в равной мере разделяют вину за то, что операция на Березине не закончилась полным уничтожением Великой армии.

А между тем все критические стрелы были пущены в одного лишь Чичагова. Современники писали, что все русские подозревали адмирала в измене, Державин и Крылов подвергли несчастного «земноводного генерала» публичному осмеянию, когда «мыши отъели хвост» у глупой щуки, взявшейся не за свое дело.

Чичагов был горд и горяч. Обиженный несправедливым к себе отношением, он без промедления стал подавать один за другим рапорты об отставке, но согласие царя получил лишь в феврале 1813 года.

Сочувствие Барклая к своему предшественнику на посту командующего 3-й армией объяснялось прежде всего прекрасной человеческой репутацией адмирала, а также и тем, что во всех жизненных обстоятельствах Чичагов сохранял твердость духа и высокое достоинство, несмотря на удары судьбы.

Барклай помнил, как еще во времена Павла I интригой военно-морского министра графа Кушелева Чичагов был обвинен в намерении бежать в Англию, и по приказу Павла — прямо у императора в кабинете — с него сначала сорвали ордена и отобрали шпагу, а затем сняли мундир и провели в одном нижнем белье по коридорам дворца в Павловске, заполненного придворными и знатью.

Тут же адмирал был отведен в Петропавловскую крепость, где и просидел целый год до лета 1799 года.

По мнению современника, известного независимостью суждений, графа Ф. П. Толстого, «Павел Васильевич Чичагов был человек умный и образованный, будучи прямого характера, он был удивительно свободен и, как ни один из других министров, был прост в обращении и разговорах с государем и царской семьей.

Зная свое преимущество над знатными придворными льстецами как по наукам, образованию, так и по прямоте и твердости характера, Чичагов обращался с ними с большим невниманием, а с иными даже с пренебрежением, за что, конечно, был ненавидим почти всем придворным миром и всей пустой высокомерной знатью; но император Александр Павлович и императрица Елизавета Алексеевна его очень любили».

Другие современники адмирала видели в нем фигуру трагическую, жертву общественной несправедливости, отмеченную печатью рока.

«Чичагов, — писал известный историк и археограф Бартенев, — лицо необыкновенно любопытное и долго будет предметом изучения не только исторического, но и психического… Он принадлежит к скорбному списку русских людей, совершивших для Отечества несравненно менее того, на что они были способны и к чему были призваны». И наконец, третьи полагали причину его жизненных неудач в собственном его характере. К числу последних принадлежал и Барклай, ибо и в его собственном характере было немало черт, свойственных Павлу Васильевичу.

Умный и проницательный Алексей Петрович Ермолов писал о Чичагове так: «Я не мог не видеть превосходства ума его, точности рассуждений и совершенного знания обстоятельств. Упругий нрав его, колкий язык и оскорбительная для многих прямота сделали ему много неприятелей».

Чичагов тоже симпатизировал и Ермолову и Михаилу Богдановичу, видя некую параллель в своей судьбе с их собственными.

Сдача дел произошла быстро, и уже на второй день Барклай докладывал Светлейшему 5 февраля в рапорте № 1: «…По числу наличных здесь в полках людей армия сия носит только одно название, составляя, впрочем, не более как отряд: большая часть полков, ей принадлежащих, находится в отдаленных корпусах и отрядах, кои по отдаленности своей не имеют даже и нужного сообщения, — многие бригады не в своем виде, так что один полк или баталион его находится здесь, а другие в отдаленных корпусах и отрядах, некоторые же пошли в расформировку».

Желая исправить создавшуюся ситуацию, Барклай предлагал далее следующее: «Посему для сохранения в армии возможного устройства, не благоугодно ли будет Вашей Светлости приказать или только отделенные от своих бригад присоединить к оным, или же из остающихся здесь разных бригад составить бригады новые, ибо если далее будут оставаться в теперешнем их положении, то, не имея должного наблюдения за внутренним их управлением, как и начальников, собственно им назначенных, и переходя из рук в руки, могут сии войска наконец вовсе исчезнуть. Все сие имею честь предать в благорассмотрение Вашей Светлости и испрашиваю Вашего разрешения». Всего же в 3-й армии было 18 тысяч солдат и офицеров — в два раза меньше, чем в корпусе Витгенштейна.

С этого момента между Барклаем и Кутузовым наладилась регулярная служебная переписка. Ее главным содержанием была судьба блокированной крепости Торн.

Барклай извещал Кутузова о вылазках неприятеля, об ответных контратаках, о подготовке армии к правильной осаде крепости.

Кутузов же советовал продолжать блокаду Торна, а к осаде переходить после того, как армия будет переформирована и пополнена резервами.

Для осады крепости не только не хватало войск, но не было также и пороха, и гранат, и бомб, и крупнокалиберных орудий.

Только к 20 марта под Торн по Висле из прусских крепостей Грауденц и Пиллау прибыло необходимое вооружение. Однако и его было мало: тяжелых орудий всего четыре, две мортиры и два старых «единорога», остальные 32 орудия были малых калибров и принадлежали не к осадной, а к полевой артиллерии.

Главным военным инженером, руководившим подготовкой осады Торна, был старый соратник Барклая инженер-генерал-лейтенант Опперман, а начальником штаба — не менее опытный сослуживец Михаила Богдановича еще по Финляндии, генерал-лейтенант Сабанеев.