Чтение онлайн

Эти страны представляли собою два постоянно существовавших фланга в исторических битвах, которые вела Россия. И потому ее армия, пребывая в непрерывном напряжении, качалась, как вечный маятник, между Свеей и османами.

О Турции уже говорилось, а Швеция в XVIII веке провела две несчастливые для себя войны, потеряв Прибалтику, Карелию, Ингерманландию и Восточную Финляндию [26] .

Да и сам Санкт-Петербург и его военно-морской редут Кронштадт возникли в результате этого бранного соперничества.

И теперь, летом 1788 года, полагая, что русские по горло увязли на Дунае и в Бессарабии, шведский король Густав III, как и все прочие монархи Северной Европы, бывший в родстве с Екатериной II, забыв об узах крови, вознамерился отобрать у кузины то, что оставили ей в наследство Петр I и его дочь — Елизавета Петровна, отнявшие у Швеции больше городов и земель, чем в его королевстве осталось.

Война еще не была объявлена, а уже паруса шведских линейных кораблей и фрегатов забелели возле Кронштадта и Петергофа. О серьезности намерений врага говорило хотя бы то, что флот шел под флагом герцога Зюндерманландского — родного брата короля.

На первых порах все обошлось одной демонстрацией морской мощи, однако же настолько внушительной, что залпы шведских кораблей были слышны во всех домах Петербурга.

Екатерина устыдила трусов, помышлявших бежать из города, и призвала петербуржцев к мобилизации. Повсюду поспешно собирали, экипировали и муштровали молодых и старых кучеров, лакеев и ремесленников. На каждой почтовой станции между Петербургом и Москвой стояло до пятисот лошадей для скорой доставки рекрутов. К границам Швеции была выдвинута гвардия, а из Кронштадта вышла эскадра адмирала Грейга, состоявшая из семнадцати линейных кораблей и восьми фрегатов.

И все же войск было мало — навстречу шведам ушло немногим более шести тысяч человек, столько же войск было и в Финляндии.

В июле сам Густав встал во главе сорокатысячной армии и пошел к приграничным русским крепостям, отстоявшим от Петербурга на расстояние от 80 до 180 верст. Отправляясь в поход, король похвалился перед дамами своего двора, что он скоро отслужит благодарственный победный молебен в Петропавловском соборе, а бал в честь взятия русской столицы даст во дворце Петергофа.

То, что произошло вскоре, вполне соответствовало русской поговорке: «Не хвались в Москву, а хвались из Москвы» — его флот был разбит Грейгом у острова Гогланд уже 6 июля, а сухопутные войска начали терпеть одно поражение за другим. Бахвальство короля не соответствовало его военным способностям, да к тому же и армия Густава III отнюдь не напоминала бравых драбантов Карла XII.

Как только в Петербурге началась мобилизация, принц Виктор загорелся ратным духом и немедленно поехал в Военную коллегию с заявлением о своей совершеннейшей готовности отправиться на войну. Конечно, и Барклай почувствовал себя как горячий кавалерийский конь, услышавший сигнал боевой трубы.

Принцу пообещали тут же рассмотреть его просьбу, но почему-то дело приостановилось.

Ангальт съездил по начальству еще раз, а более не поехал — не позволяла ни субординация, ни этикет.

Принц оказался не единственным генералом, предложившим свои услуги Отечеству. Днем раньше не в Военную коллегию, а прямо к самой государыне прибыл как снег на голову любезный его кузен, тоже воспылавший ратным духом и готовый ради грядущих подвигов оставить любимый Кадетский корпус. В отличие от принца, граф Фридрих не просто попросил у государыни место в строю, для чего довольно было бы соизволения Военной коллегии, но предложил себя в главнокомандующие, требуя одновременно и следующий чин — генерал-аншефа.

Государыня от такой дерзости стала в столб, а когда пришла в себя, тут же во всем графу отказала и выслала его вон. Тотчас же велела она досконально дознаться, кто подбил старого дурня на столь наглый поступок, но оказалось, что всему виной был сам граф и его великая наивность.

В тот же день был он с поста командира Егерского корпуса отставлен, оставшись лишь при кадетах. А еще через день — 23 июня — назначила государыня главнокомандующим в Финляндию вице-президента Военной коллегии, генерал-аншефа графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина.

Узнав обо всем произошедшем, принц возблагодарил судьбу, что догадался явиться с просьбой о посылке в Финляндию не к государыне — о чем, положа руку на сердце, подумывал, — а в Военную коллегию, как то воинским регламентом и было предписано.

Должно быть, несчастливый визит кузена к государыне поохладил пыл начальства и к собственной персоне принца — принципалы замолкли.

Желая помочь принцу, к которому Барклай уже крепко прикипел душой, он осторожно расспросил о возможной причине столь странного в военное время промедления старого ведуна Паткуля. Швед вздохнул, поморгал и, отведя глаза в сторону, будто стесняясь, ответил Барклаю таким тоном, словно разговаривал с ребенком:

— Причина самая обычная, более всех прочих распространенная, — козни и каверзы, называемые по-французски «интрига».

— Да в чем же могут состоять происки недоброжелателей против столь благородного человека? — воскликнул Барклай.

— А вот ты и сам себе ответил, — печально улыбнулся Паткуль, впервые называя Михаила на «ты». — Принц действительно благороден, и потому завистников у него — пруд пруди. И менее всего хотят они, чтоб отличился он в бою, тем более что бой-то — вот он, чуть ли не на Фонтанке, совсем рядом с государыней, — что ни сделай, тотчас же все во всем Петербурге будет известно.

— Ну хорошо, — недоуменно проговорил Барклай, — а что же Мусин-Пушкин?

— А вот ему-то принц и вовсе не надобен: если брать его под свое начало, то не окажется ли он вскоре на его месте, а значит, Валентин Платонович при таком соседстве себя в безопасности чувствовать не будет. Другое дело, если бы попросился принц к Румянцеву или Потемкину — с ними принцу не тягаться, им он не соперник.

В тот же день Барклай все рассказал Ангальту. Он счел самым подходящим разговор предельно откровенный и по-мужски прямой. И оказалось, что Барклай не ошибся: принц и сам был человеком искренним и открытым и потому без всякой аффектации выслушал своего адъютанта, а в конце беседы обнял его и сказал, что теперь-то уж непременно уедет хоть на край света, лишь бы не жить с пакостниками и карьеристами в одном городе.

Тем же вечером Михаил поведал обо всем и Вермелейну, который конечно же одобрил его решение пойти вместе с принцем на войну и тут же стал вспоминать о минувшей кампании, вновь перебирая старые эпизоды под Рябой Могилой и на Ларге, перечисляя имена незабвенных своих комбатантов по Новотроицкому полку.

А уже через неделю мчались они в легкой бричке на юг — к Очакову, где с весны стояла Екатеринославская армия генерал-фельдмаршала, Светлейшего князя Потемкина-Таврического.

Теперь же следует сказать о южной российской недоброжелательнице, еще более древней, чем Швеция, — об османской Турции, воевавшей с Россией с перерывами более трех веков.