Чтение онлайн

Секунд-поручик Ермаков на поле боя среди разрывов гранат и свистящей шрапнели выглядел намного лучше, чем среди господ офицеров за праздничным столом у командира батальона. И когда предложили ему произнести первый тост, он страшно смутился и сказал, кажется, то, что давно лежало у него на сердце, а на ум пришло только что:

— Господин подполковник, ваше высокоблагородие! — Но тут же сообразил, что говорит не так и не то, и, будто поперхнувшись, начал снова: — Михаил Богданыч! Вот вы здесь вроде отца прибеседного, однако же мне вы — отец родной, хотя я и возрастом постарее вас буду. Сколько знаю вас, а не помню, чтобы хоть един кто сказал про вас дурно, солдат ли, офицер ли. А почему? Потому, Михаил Богданович, что вы ко всем людям справедливы, кроме, кажись, самого себя. И самое нутро, суть самая в том, что уважаете вы солдатскую артель, а, как в народе говорят, артелью и города берут.

— Спасибо на добром слове, Михаил Иванович, — перебил Ермакова виновник торжества, — только как следует понимать слова ваши, что к себе я несправедлив?

— А так, Михаил Богданович, что сначала думаете вы о других, а уж после всех — о себе. А когда властью, вам данной, можете вы сотворить несправедливость, вы никогда того не делаете, и потому вы есть дважды справедливый человек.

Елена Августа даже зааплодировала Ермакову, а тот, с благодарностью взглянув на госпожу подполковницу, низко ей поклонился и добавил:

— Так выпьем, господа, за Михаила Богдановича и за супругу его!

А затем последовали новые тосты, после чего пошли воспоминания, и Барклай, слушая гостей, еще раз подумал о прожитом. Вспомнил и штурм Очакова, и смерть Ангальта, и бой у Острой Брамы, и перед ним возникли и мудрец Паткуль, и вельможный Потемкин, и раненый Кутузов, и удалой Платов, и хитроумный Репнин.

А глядя на сидевшую рядом с ним жену, вспомнил он и Вермелейнов, и Кристину, и Людера, и кузена Августа, и весь клан Смиттенов и Барклаев. Все пережитое сконцентрировалось, будто бы сжав годы в несколько десятков минут.

И промелькнули перед ним осады и штурмы крепостей, атаки его егерей и карабинеров и контратаки турок и шведов, татар и поляков — пылких фанатиков и холодных храбрецов; он вспомнил утомительные марши под испепеляющим солнцем и в тридцатиградусные морозы, ночевки в финских болотах и в польских лесах; вспомнил страшные сцены уличных боев и грабежей, жестокости и бесчеловечности, страдания раненых и бесчисленные могилы павших товарищей и понял, что три с половиной десятилетия прожил он не напрасно и все, что было, сделало из него настоящего солдата.

17 мая 1797 года батальон Барклая, сохранив данный ему номер, был преобразован в полк и стал 4-м егерским полком. Сохранил 4-й егерский полк и своего командира, который на следующий год получил чин полковника. А 10 июля того же года в семье Михаила и Елены Барклаев родился сын, которого назвали они Магнусом, потому что оба любили светловолосого, голубоглазого поэта из Бекгофа.

Изо дня в день, из месяца в месяц готовил полковник Барклай своих солдат и офицеров к боям и походам.

Жизнь его не была монотонной, но и слишком разнообразной ее тоже назвать было нельзя, ибо она каждое утро начиналась звуком трубы, подымавшей егерей с постелей, и заканчивалась сигналом отбоя, отправлявшим их на покой. И тому же самому распорядку, тем же самым «зорям» и «повесткам» подчинялся и их командир. А большая жизнь шла в Петербурге, в Москве, в других европейских столицах, определяющих, где и когда будет находиться 4-й егерский полк.

Весной 1797 года главные события происходили в Италии. Той же осенью генерал Бонапарт подписал мир с разгромленной им Австрией, с которой революционная Франция вела войну вот уже пять лет и которая была основательницей первой антифранцузской коалиции.

Разгром Австрии привел сначала к ослаблению, а потом и к распаду этого альянса, состоявшего еще и из Сардинского королевства, Неаполитанского королевства, Испании, Нидерландов, Англии, Пруссии и нескольких немецких государств поменьше.

Именно из этих столиц и исходили мощные контрреволюционные импульсы и именно к этим столицам, как и к Парижу, было приковано внимание европейцев. И казалось, что этими державами и исчерпывается все содержание антифранцузского альянса.

Как вдруг в Поланген пришла странная новость, которой Барклай сначала не поверил. Местный пастор сказал ему, что в Петербург приехали мальтийские рыцари во главе с графом Литта, имеющим поручение Великого магистра ордена мальтийских рыцарей-иоаннитов просить императора Павла Петровича о покровительстве ордену.

Барклай признался пастору, что ничего ровным счетом не знает ни о рыцарях-иоаннитах, ни об их ордене.

Пастор оказался грамотным священником, к тому же он прочел некогда сочинение аббата Верто «История рыцарей святого Иоанна Иерусалимского», которое и пересказал Барклаю. Оказалось, что в Святой земле в 1070 году при госпитале Святого Иоанна образована была рыцарская корпорация под именем Иоанна, а поскольку возникла она при больнице для паломников-христиан, приходящих в Иерусалим на поклонение Гробу Господню, то стали их называть еще и госпитальерами.

Более двухсот лет жили иоанниты в Святой земле, но были вытеснены оттуда безбожными мусульманами и после долгих скитаний обосновались на Мальте.

Теперь же остров готовы были захватить другие безбожники — французские санкюлоты Бонапарта, и граф Литта приехал в Петербург просить государя о покровительстве и защите.

Барклай так и не решил, верить этому или не верить, ведь иоанниты были католиками, государь — православным, какое ему было дело до иоаннитов! Но оказалось, все — правда.

Граф Джулио Литта приехал в Россию в сопровождении сорока карет. Перед тем как торжественно въехать в Петербург, жил он в Гатчине, помещенный туда по велению Павла. Наконец графа и его спутников принял император. По уставу ордена владетельные особы и члены их семей, невзирая на то, были ли они католиками, протестантами или православными, могли вступать в орден без принятия обетов. Для них были предусмотрены особые орденские знаки, так называемые кресты благочестия, которые Литта взял с собою в Зимний дворец.

Павел принял графа по церемониалу, предусмотренному для аудиенции с полномочными послами великих держав. Он был в порфире — широком алом плаще, подбитом хвостами горностаев, ниспадающем до земли, в короне и при малых императорских регалиях.

Сопровождавшие Липу кавалеры несли на золотых парчовых подушках величайшую святыню — крест великих магистров ордена с заключенной в нем частью десницы Иоанна Крестителя, знаки ордена и рыцарскую кольчугу.

Император сам надел крест себе на шею и произвел церемониал принятия в орден императрицы и старшего сына.