Чтение онлайн

Тот решил сомнения и того и другого по-царски, отставив обоих с занимаемых постов и назначив на их места одного человека — Барклая.

29 мая 1809 года Барклай стал главнокомандующим Финляндской армией и генерал-губернатором новой имперской территории.

В империи совмещение высшей гражданской и выевшей военной должностей одним и тем же человеком не — было чем-то экстраординарным: выдающиеся военачальники, сочетавшие воинские таланты с административными, часто назначались главнокомандующими и генерал-губернаторами.

Такими были и Потемкин в Новороссии, и Румянцев в Малороссии, и Суворов в Польше, и почти все генерал-губернаторы Москвы были одновременно и главнокомандующими.

И все же случай с Барклаем был особый, потому что у Великого княжества Финляндского был такой статус, который не позволял рассматривать его только как одну из губерний империи, но обязывал считать государством, где был и свой парламент, и свои законы.

Трудно было Михаилу Богдановичу враз впрягаться в нелегкий воз, который до него тянули двое — и опытный военный, и видавший виды администратор и царедворец.

Более же всего усложняла его деятельность неопытность в делах гражданских, связанных с множеством ведомств, с которыми Барклаю прежде не доводилось вступать в сношения.

Это были министерства внутренних дел, и морских сил, и дел иностранных, и юстиции, и коммерции, не считая многочисленных обществ, комитетов и комиссий, руководствовавшихся в своей работе тысячами статей, указов, циркуляров, постановлений, в которых, как в густом лесу, плутали и опытные законники-бюрократы, просидевшие в канцеляриях не один десяток лет.

Чаще же других ведомств приходилось ему сноситься с военным министром Аракчеевым и статс-секретарем императора Михаилом Михайловичем Сперанским. Последний был для Барклая сущим кладезем премудрости, ибо никто во всей стране не был столь искушен в знании законов, как он.

Находясь на посту статс-секретаря Александра и управляя его личной канцелярией, Сперанский вместе с тем занимал должность товарища министра юстиции, практически руководил Комиссией составления законов и состоял членом Комиссии лифляндских дел. А бывшая шведская провинция Лифляндия имела немало общего с Финляндией.

Кроме же всех этих должностей и званий был Сперанский с апреля сего года канцлером университета в Або.

Напыщенные и кичливые профессора — шведы и немцы, свысока смотревшие на всех, кто не входил в их ученую корпорацию, сразу же признали в Сперанском человека выдающегося: он говорил и по-французски, и по-немецки, и на латыни не хуже любого из них, а кроме того, доброхоты поповича усиленно рассказывали в Або, как во время свидания Александра с Наполеоном, происходившего совсем недавно в Эрфурте [53] , император французов сказал русскому царю: «Не угодно ли Вам, государь, променять мне этого человека на какое-нибудь королевство?»

Барклай знал, что Михаил Михайлович — сын деревенского попа, обучавшийся в какой-то семинарии, кажется, во Владимире.

В восемнадцать лет попал он в Петербург, в Главную семинарию при Александро-Невской лавре, и по счастливому стечению обстоятельств через семь лет оказался секретарем у князя Куракина — генерал-прокурора Сената. Менее чем за пять лет сделал он умопомрачительную карьеру — из титулярного советника, особы девятого класса, что соответствовало капитану в армии, стал он персоной четвертого класса — действительным статским советником, равным генерал-майору. Стать генералом в тридцать лет, все равно статским или военным, к тому же без всякой протекции, было явлением уникальным, пожалуй что и единственным. И, зная все это, Барклай услышал однажды, уже здесь, в Финляндии, от приезжего из Петербурга чиновника рассказ о Сперанском, более похожий на притчу.

— Я зашел к его превосходительству домой из-за того, что утром уезжал сюда, в Або, а надобно было мне подписать у него одну бумагу, — рассказал чиновник Барклаю. — Зная, что его превосходительство ничуть не чванлив и в обращении прост, зная также, что ревность в деле он всячески поощряет, решил я явиться в дом к нему, несмотря на час уже довольно поздний.

Адрес его был мне известен, и я, взяв извозчика, велел ехать к Таврическому саду, на Сергиевскую, в дом Борзова.

Человек, узнав у меня, по какому я делу, сразу же повел меня к его превосходительству, чем был я немного смущен. Однако, когда подвел меня слуга к какому-то чулану возле черной лестницы, впал я в замешательство, а увиденное вслед за тем и вовсе повергло меня в конфуз — его превосходительство сидел на деревянной лавке, в деревянном же поставце стояла перед ним свеча, а он, в старом халате и войлочных туфлях, читал какую-то книгу.

Увидев меня, Сперанский, нимало не смущаясь, встал и спросил: «Что за дело у вас ко мне, сударь?» Я объяснил и протянул нужную мне бумагу. Он внимательно, но быстро прочитал ее и тут же подписал.

Не скрывая удивления, я елико мог учтиво поблагодарил его и, поклонившись, сделал шаг назад.

Сперанский столь же вежливо ответил на поклон мой и, желая не оставлять меня в изумлении, сказал: «Здесь, милостивый государь мой, провожу я иногда вечера, чтоб не забывать о происхождении моем и не давать гордыне подымать голову в душе моей»..

Услышанное еще более укрепило в Барклае симпатии к Сперанскому, чья судьба кое в чем напоминала ему его собственную.

Но когда рассказчик ушел, Барклай подумал, что и у Аракчеева судьба тоже почти такая же, но Алексей Андреевич от этого ближе ему не становился, и Барклай знал почему.

Слухи и слушки, молва и говор, толки и пересуды были в России полной заменой сведений, всячески скрываемых властями предержащими, будь то государственные секреты или же интимные дела, касающиеся носителей власти. Но как ни строга была цензура и прочие препоны, ничего не было тайного, что не стало бы явным, и слухами полнилась земля точно так же, как, по той же поговорке, причудами полнился свет, а именно об этих причудах более всего и говорили в народе.

И пожалуй, не было в то время в России персоны, о капризах и дурной блажи коей говорили бы больше, чем о его сиятельстве Алексее Андреевиче Аракчееве.

И Барклай тоже многое слышал о нем. Львиная доля этих слухов касалась любимой вотчины графа — села Грузино, которое находилось посреди болот, чахлых лесов и бедных суглинков в унылом краю, в восьмидесяти верстах от Новгорода.

Некогда Грузино принадлежало всесильному временщику и фавориту Петра I Меншикову, и Аракчеев — фаворит и временщик его потомков Павла I и Александра I, получив имение в дар от первого из них, долго искал следы усадьбы Александра Даниловича, но, не найдя их, велел построить в парке искусственную руину и назвал ее «Усадьба князя Меншикова».

Современники говорили об Аракчееве, что «граф деятелен, как муравей, и ядовит, как тарантул». Это было правдой, и нигде оба подмеченных качества не проявились так ярко, как в Грузино, причем видно это было на каждом шагу.

Аракчеев сам сочинил Уложение о наказаниях, в котором, во-первых, предусматривалось сечение на конюшне, во-вторых, отправка в полк для наказания шпицрутенами, в-третьих, наказание палками, в-четвертых, заключение в тюрьму Эдикуль, бывшую пострашнее Шлиссельбурга.