Чтение онлайн

В стихотворении, написанном в 1966 году, Эренбург c поразительной искренностью выразил мучительную сложность своей жизни:

Эренбург говорит здесь о том, что его коробило: палка, свалки, красивые враки. С приходом к власти Брежнева, при нападках на хрущевские реформы, Эренбург не был склонен пересмотреть положительные мотивы для верности своей стране, включая русскую культуру, борьбу с фашизмом, необходимость культурного взаимопонимания и мира в Европе и во всем мире.

После смерти Эренбурга режим постарался не заметить его нравственных метаний; в «Правде», запинаясь, упомянули, что «его путь был сложным и противоречивым» [1009] . Нигде, разумеется, не прозвучало и намека на то, что гимназистом он сначала вступил в партию большевиков, но вскоре из нее вышел, или что его повесть «Оттепель» помогла запустить процесс десталинизации, дав имя судьбоносному периоду в советской истории; «Оттепель», по правде сказать, ни разу даже не назвали. Что же касается того, что Эренбург был по происхождению евреем, то лишь «Литературная газета» мимоходом отметила «в ритмах и его поэзии и прозы <…> печально-лукавые интонации Шолом Алейхема» [1010] . Ни одно другое периодическое издание и на заикнулось о том, что Эренбург был еврей.

В мировой прессе попытались оценить творческий путь Эренбурга честнее. «Нью-Йорк Таймс» на первой странице подводила итоги его «долгой, насыщенной, бурной жизни». «Мало кто из советских писателей был так увешан наградами, мало кого так ругали за нарушение генеральной линии». А в передовой статье того же номера «Таймс» называла Эренбурга «мастером эзопова языка», указывая, что его очерки и написанные в последние годы воспоминания «сохранят политическое и нравственное значение многие годы после того, как большая часть его литературных произведений будет прочно забыта» [1011] . По мнению американского еженедельника «Ньюсуик» «он [Эренбург — Дж. Р.] был одной из самых выдающихся аномалий советского общества» [1012] . Английская газета «Манчестер гардиан» величала его «строителем моста между Востоком и Западом» [1013] . Французская «Ле Монд» называла «Фомой неверующим советской литературы», признавая за ним «нравственное мужество, редкое среди его современников» [1014] . Лондонская «Таймс», проявляя осведомленность и осторожность, подводила такой баланс: Эренбург «не только один из самых плодовитых и легко пишущих литераторов, но и чрезвычайно эффективный оратор (выступавший на русском и французском языках) с блестящим даром остроумной пикировки». Он не был «бунтарем в прямом смысле слова», но человеком, который нередко проявлял мужество — хотя отнюдь и не безрассудное, — когда дело шло о защите «широких горизонтов» [1015] .

Правда, нашлись печатные издания, возродившие голословные обвинения. Так, Эдуард Крэнкшоу в статье, напечатанной в лондонской газете «Обсервер», утверждал, что Эренбург «активно участвовал в [сталинском — Дж. Р.] преследовании евреев» и «помогал Жданову устраивать гонения на тех русских, которые выказывали интерес к иностранным идеям» [1016] . Инсинуация эта побудила Айвора Монтегю, друга Эренбурга, написать в ответ, что «мелкотравчатые любители холодной войны, никогда не прощавшие ему [Эренбургу — Дж. Р.], что он пережил годы свирепой бури, клянут его даже в некрологах, обвиняя в проступках, для которых нет ни малейших доказательств, даже в подонках профессиональных фантазий» [1017] .

Сегодня, когда рассеялись слухи и обвинения, легче видеть, насколько мужество и добрые дела Эренбурга перевешивают компромиссы в его жизни и творчестве, которые пришлись на эпоху диктатуры и террора. Несмотря на десятилетия вынужденного лицемерия, когда он «подвывал и лаял» — что исковеркало и уничтожило миллионы человеческих душ, — Эренбургу достало убежденности и стойкости, чтобы возрождать память о своем обреченном поколении. Вот это его враги не могли ему простить. Удивляясь никак не ожидаемому упорному противостоянию Эренбурга властям в пятидесятых и шестидесятых, один из советников Хрущева заметил: «Не тот он Эренбург, каким мы его знали в войну» [1018] . Но Эренбург был человеком куда более последовательным, чем его хулителям, западным и советским, хотелось его представить. «Если человек за одну жизнь много раз меняет кожу, почти как костюмы, — писал Эренбург в своих мемуарах, — то сердца он все же не меняет — сердце одно» [1019] .

По всей Восточной Европе и Советскому Союзу поклонники Эренбурга искали у него совета и указаний. 4 сентября, в день похорон Эренбурга, «Нью-Йорк Таймс» опубликовала на первой полосе статью с сенсационным сообщением об обращении трехсот чехословацких писателей. Сытые по горло неосталинистскими репрессиями, «охотой на ведьм», организованной против всего сообщества писателей Чехословакии, они выражали свое возмущение и призывали целую когорту знаменитых литераторов, в том числе Артура Миллера, Джона Стейнбека, Альберто Моравиа, Жан-Поля Сартра, Бертрана Рассела, Гюнтера Грасса и Генриха Белля — прийти им на помощь. Что касается советских писателей, то тут чехам пришли на ум только четыре имени, принадлежащие людям достаточно известным и достаточно им сочувствующим, чтобы откликнуться — Александр Солженицын, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и Илья Эренбург. Это обращение было предвестником злосчастной «Пражской весны» 1968 года, которую Илья Эренбург, без сомнения, поддержал бы [1020] .

Наблюдая за тем, как большевики завладевали Российской империей, Эренбург в 1918 году писал: «Я не грущу о том, что памятник Александру III или Скобелеву будут эвакуированы в склады, но, увы! — на их место поставят „памятник революции“. Очевидно, — продолжал он, — ни российские троны, ни московские площади не могут пустовать. Трудно представить себе, что революционные истуканы будут лучше царских» [1021] .

Только с горбачевскими реформами и провалом заговора захватить власть остатками сталинского аппарата в августе 1991 года большевистских истуканов постигла участь царских, которые они заменили. Эренбурга это не удивило бы. Всегда еврей, аутсайдер, Илья Эренбург не был ограничен своими противоречиями. Он был куда шире их.

В работе над этой книгой мне помогало много людей, и я хочу выразить им признательность за поддержку и участие.

Первый, кто весною 1980 года одобрил мое желание взяться за книгу об Эренбурге, был Марк Кучмент; он не без удивления наблюдал, как быстро я, вслед за ним, стал горячим поклонником Эренбурга.

В течение восьми поездок, с 1982 по 1994 г. в Москву для сбора материала, Ирина Ильинична Эренбург принимала меня у себя дома, отвечая на мои бесконечные вопросы о ее отце. Аля Яковлевна Савич — она умерла вскоре после моего визита в Москву в 1991 году, — долгие годы дружившая с Эренбургом, отнеслась ко мне, как к родному внуку, и помогла понять, что означало жить и выжить при режиме террора. Особую благодарность мне хочется принести исследователю жизни и творчества Эренбурга, петербургскому историку литературы Борису Фрезинскому за время и внимание, которые он мне подарил; ничего лучшего, чем встреча со столь тщательным и вдумчивым биографом, нельзя было и пожелать. Неоценимую помощь в плане библиографии мне в Москве оказала Валя Мордерер, а Мартин Шервин помог организовать двухмесячное пребывание в советской столице. Благодаря его стараниям я получил возможность часами работать в РГАЛИ (Российский Государственный архив литературы и искусства), где хранится основная часть архива Эренбурга. Сотрудники РГАЛИ также неизменно оказывали мне содействие.

В самом начале моей работы Борис Кац, Сусанна Кейзен, Сусанна Квин, Уилл Уотсон и Марк Кучмент читали еще в рукописи отдельные части из написанного мною, делая существенные замечания. Дэвид и Кей Ариэл, Майкл Беренбаум, Напуа Давой, Наталья Кац, Ферн Миллер, Говард Норман, Ричард Соболь, Кэти Мосс Уорнер, Ронни Маэ Уейс, Эллен Хьюм, Джон Шатук и Шомер Цвеллинг все эти годы поддерживали меня, воодушевляли и поощряли, как и моя мать, Рут Рубинштейн, и брат Марк. Я также очень благодарен за долготерпение и помощь сотрудникам Гарвардской библиотеки Уайднера, Нью-Йоркской публичной библиотеки, Библиотеки Колумбийского университета, Архива Гуверского института, Национального архива, Библиотеки Британского музея, Национальной библиотеки Израиля и Российской Государственной библиотеки. Выражаю также признательность Русскому исследовательскому центру Гарвардского университета, членом которого я являюсь, и Американскому Совету научных обществ, избранием в члены которого я был удостоен в 1985 году, что позволило мне прервать мою основную работу в организации «Международная амнистия» и посвятить все свое время задуманному труду. Мои коллеги по «Международной амнистии» были, как и я, весьма удивлены, когда я обнаружил, что Эренбург оказался одним из тех видных общественных деятелей, к которому при своем основании наша организация обращалась за поддержкой.

Я хотел бы поблагодарить десятки и десятки людей, — всех, кто дал мне интервью, — общение с которыми (иногда лишь по телефону) сделало мою работу над книгой особенно приятным. Это — Василий Аксенов, Маргарита Алигер, Рафаэль Альберти, Натали Бабель, Сара Бабенышева, Рита Баррис, Нина Берберова, Борис Биргер, Лариса Богораз, Иосиф Бродский, Абрам Брумберг, Николай Василенко, Веркор (Жан Брюллер), М-м Астье де ла Вижери, Жак Вишняк, Жерар Вишняк, Изабелла Вишняк, Владимир Войнович, Андрей Вознесенский, Наталья Вовси-Михоэлс, Нина Вовси-Михоэлс, Дарья Гамсараган, Александр Гинзбург, Евгений Гнедин, Эдуард Гольдштюкер, Самуил Графтон, Зинаида Григоренко, Роман Гуль, Даниил Данин, Евгений Евтушенко, Борис Закс, Елена Зонина, Йорис Ивенс, Люс Ильсум, Лоу Кадар, Джек Камайко, Вениамин Каверин, Жан Кассу, Жан Катала, Бронка Клебаньски, Шломо Коварский, Лев Копелев, Наум Коржавин, Нина Кот, Израиль Кроник, Лейб Куняховский, Анна Ларина, Арий Левави, Энтони Лим, Семен Липкин, Павел Литвинов, Майя Литвинова, Татьяна Литвинова, Аннет Лотт, Михаил Макаренко, Эстер Маркиш, Рой Медведев, Артур Миллер, Стефан Мэр, Женя Найдич, Елена Нехамкина, Фред Уорнер Нил, Раиса Орлова, Хирш Ошерович, Элен Пармелен, Евгений Пастернак, Шломо Перлмуттер, Антонина Пирожкова, Владимир Познер, Александра Прегель, Александр Риндзинский, Маша Рольникайте, Абрам Сабрин, Аля Савич, Дов Садан, Артур Сандауэр, Андрей Синявский, Хирш Смоляр, Гаррисон Солсбери, Наталья Столярова, Сайрус Сульцбергер, Юлиус Телесин, Лидия Тынянова, Кирилл Успенский, М-м Ив Фарж, Иосиф Фишман, Фаня Фишман, Эфраим Фишман, Зина Фогельман, Борис Фрезинский, Джон Херасси, Стефа Херасси, Люс Ильсум, Александр Цвиели, Мр. и Мсс. Генри Шапиро, Виктория Швейцер, Уильям Ширер, С. Л. Шнейдерман, Ангелина Щекина-Кротова, Александр Щедринский, Алексей Эйснер, Ирина Эренбург, Виктор Эрлих и Роман Якобсон. Я встречался с ними во время моих поездок в Англию, Францию, Швецию и Испанию, в Израиль, Москву и Ленинград (С.-Петербург), в Нью-Йорк, Мадисон и Сан-Франциско. Хочу особо отметить Стефана Мэра, предоставившего мне возможность ознакомиться с письмами его матери.

Хочу также выразить сердечную признательность моему агенту, Робин Штраус, за неиссякаемый энтузиазм, с которым она занималась продвижением моего труда, Эндрю Нюрнбергу за его неоценимую помощь в Лондоне, Лелии Рюкенштейн за постоянное дружеское внимание, Стиву Фрайзеру, моему редактору в «Basic Books» за умную тщательность, с какой он исполнял свои обязанности, Майклу Уайльду за его неиссякаемые усилия и Кертису Кларку, сотруднику «University of Alabama Press» за веру в успех этой книги.