Чтение онлайн

Это резко обрывает начатую фразу Шалый и стремительно бьёт мне в лицо. Воздух лишь еле колышется под его ударом, в отличие от моего, способного на расстоянии погасить пламя свечи. Шалый, как-то нелепо хрюкает и падает мне под ноги. Толчком ступни я переворачивая его свернувшуюся в клубок фигуру на спину, и холодно осведомляюсь в темноту:

— Разве я кого-то отпускал? Ещё один шаг, Косой и я тебе зубы в глотку вобью. Надеюсь, ты мне веришь, Барков Толя?

Третий силуэт, уже удалившийся от места событий на пару небольших шагов обречённо замирает на месте, затем робко возвращается назад. Над пятачком травы висит душное облако страха. Я прислушиваюсь, и с удовлетворением различаю вдалеке пока ещё далёкие, еле слышные, звонкие голоса моей команды. И рокочущий, невнятный бас, вместе с глуховатым тенором. Значит, через несколько минут ребята будут здесь и вместе с ними директор лагеря и старший пионервожатый. И физрук. Выпивший, сорванный с места и потому злой как носорог. Прекрасный громоотвод. Товарищ Быков думать не любит и тлетворному влиянию гуманистических идей ещё не подвержен. Узрев среди похищенного магнитофон, он вряд ли сдержит порыв своей души- магнитофон уже обещан ему, как списанный, и даже деньги он уже директору отдал. Всё отлично и всё идет, как задумано. Под ногами ворочается Шалый и что-то злобно выплевывает из своей клоаки, по недоразумению зовущейся ртом.

— Не слышу, что ты там шипишь, чмо! Тявкай громче!

Шалый с усилием приподнимает голову и выплёвывает мне в лицо, давясь ядом своей ненависти:

— Сука, ты сука! Распоследняя! Знал же ты всё! Ждал, следил! Твой очкарик ведь возле нас тёрся! Сдать ведь нас хочешь, директору и вожатым сдать, а сам типа геро-о-о-й….

Слово «герой» Шалый презрительно растягивает. Я молча слушаю это поносное словоизвержение.

— Бл…ь! — Шалый сплёвывает, метясь мне в кроссовок.

— Пи…р ты гнойный, а не герой! Ничем ты не лучше нас! Ты же тот самый Сова с района! Ссучился, мразь…..

И тут я совершаю ошибку — начинаю откровенничать с Шалым. Знаете, правы те, кто утверждает, что ошибка хуже преступления. Я к ним присоединяюсь. Если бы только я мог отмотать этот момент назад! Всё бы отдал за такую возможность! Но это невозможно и я откровенничаю в полголоса, только что бы слышал этот плюющийся словесным ядом гадёныш. Я низко наклоняюсь к нему и, внимательно рассматривая это насекомое, удивлённо переспрашиваю:

— Такой же как вы? Я? Ты бредишь, малыш! Я не вор и не собираюсь им быть, а вы все не стоите и обрезанного ногтя с моего мизинца. Вы тупые, безмозглые сявки, не способные даже втихую хату подломить! Всё, на что вы способны, это вот так, тупо спалиться на скоке и не замечать, что вас уже неделю как пасут и все ваши ходы передо мной как на ладони! И, разумеется, я всё знал, Шалый. Ведь ты не думаешь, что все твои художества останутся без моего присмотра? Мне, здесь, в лагере, такие как ты на хрен не нужны! И поэтому ты поедешь отсюда на спецтранспорте с мигалкой и парой ливрейных лакеев. Понял меня, баклан?

Шалый молчит и только настороженно и одновременно обречённо зыркает глазами по сторонам- ищет возможность сбежать и понимает, что это ему не удастся. Я распрямляюсь и принимаю для создания необходимого мне впечатления на приближающихся людей нужную позу и выражение лица. Немного растерянности и недоумения, чуть-чуть глупой храбрости, разведённые в стороны руки и ссутуленные плечи. Вся моя фигура и лицо просто кричит — шел себе, гулял, никого не трогал, а тут раз и банда! Я за ними — они на меня и ещё драться лезут! И как же в таком случае должен поступить настоящий пионер? Правильно — броситься без раздумий грудью на защиту социалистической собственности! Ну, вот так именно я и поступил. А то, что все сюда явились разнимать якобы начавшуюся драку с местными, а обнаружили задержанных храбрым пионером закоренелых преступников, то я здесь совершено не причём. Это лишь случайное стечение обстоятельств.

Вот с таким неумным и геройским видом меня и явил из темноты дрожащий свет ручных фонариков. Вокруг меня и затравленно озирающихся детдомовцев затопали, загомонили, бас физрука разнёс остатки тишины рёвом боевого рога — Иван узрел на сырой траве мечту своей жизни. Тут же раздаются звуки нескольких затрещин, с треском рвётся чья-то рубаха, и кто-то вскрикивает от боли. Это Косой. Гнус и Шалый всё ещё на траве. Шалый и не вставал, а Гнус только что был сбит с ног богатырской дланью физрука. Физрук абсолютно предсказуем и полностью оправдывает мои расчёты. Недовольный, скрипучий от раздражения голос директора лагеря останавливает начавшуюся расправу. Он раздраженно светит фонариком в глаза съежившимся воришкам и бросает на всех присутствующих короткие злые взгляды. Его можно понять — писать объяснительные удовольствия мало, а писать ему придётся много. И не по разу. Кража в пионерском лагере — это ЧП, а скрыть её не удастся — слишком много свидетелей, да и не печеньки из тумбочки украли. По его лицу мне видно, как по его извилинам судорожно мечется одна, беспокойная и пугающая его до дрожи в коленях мысль — какой же вывод сделают вышестоящие товарищи? Снимут с должности или всё обойдётся выговором с занесением в личное дело? Директор лагеря бросает на меня наполненный бессильной ненавистью взгляд и встречает в ответ глупый и восторженный. «Герой, бл. ь, недоношенный!» — произносит он одними губами и отворачивается. Скованно тянется за сигаретами и, сломав несколько спичек, с трудом прикуривает и с тяжелым вздохом выдыхает клуб дыма. Старший пионервожатый держится на границе круга света, молчит и не вмешивается. Его тяжелый взгляд тоже неприятно жжет мне лопатки. Ну, это мной вполне ожидаемо. Вы, Олег Юрьевич, человек не глупый и, разумеется, не поверили в сказку Юрика о вдруг ни с того ни с сего прибежавших в лагерь деревенских хулиганах, но у вас нет выбора и придётся играть отведённую вам роль. Подтвердить всё увиденное в нужном мне свете. Может быть, вы и решились бы на поступок и попробовали озвучить свою версию событий, но вам просто не позволят, да и характер у вас для этого слабоват. Поэтому я не обращаю внимания на судящий взгляд старшего пионервожатого и купаюсь в лучах своей славы. Меня одобрительно хлопает по плечу физрук, директор через силу хвалит и, обращаясь ко всем, громко вещает, что вот так и только так, должны поступать настоящие пионеры. Мои ребята метеорами носятся вокруг, трогают валяющиеся на траве вещи, тычут пальцами в воришек и с завистью и восхищением смотрят на меня. Витёк вот только не больно активен в своих действиях — руку не жмёт и побороть как медведь, от избытка чувств, не норовит. Ощущает он своим чувствительным нутром некую неправильность здесь происходящего. Вроде бы его друг и герой, но какой-то он не такой и всё тут не так. И поэтому что-то мешает ему принять формирующуюся на месте версию событий. Я внимательно смотрю на этот ходячий детектор лжи, но он отводит взгляд и чуть отступает назад. Что ж, минус один друг, но мне как-то не жарко и ни холодно от этого. Нам излишне честные и правдивые не нужны, нам верные и послушные надобны. Главное, он молчит так же, как и Олег Юрьевич и не мешает разрастаться вокруг меня атмосфере восторга и почитания. А вокруг нас продолжает собираться шумное население пионерского лагеря. Освящённый фонариками пятачок вытоптанной травы обрастает людскими кольцами быстрее, чем паук укутывает в паутину свою жертву. Вожатые, самые быстроногие и самые любопытные пионеры с дискотеки, прибредший на шум лагерный плотник и даже мой шпион посверкивает очками в густеющем теле толпы. Довольная улыбка широко распяливает его губы, и он с откровенным злорадством смотрит на Шалого. Черты его лица пляшут корявыми буквами и складываются в бурлящее грязной пеной слово «допрыгался». М-да, ранил жестоко, судя по всему, плохой мальчик Шалый тонкую и нежную душу отрядного стенгазетчика. То-то он не очень сильно противился моему поручению. А я всё приписал своему безграничному обаянию и силе своего внушения. Переоценил себя, однако. Но эта микроскопичная ложка дёгтя не могла испортить мою сверкающую бочку с мёдом. А потом в толпе я увидел её.

Моё солнышко смотрела на меня лучистыми глазами, её взгляд светился любопытством и ещё в нём волновался девятыми валами целый океан испуга за меня. Невесомо шагнув ближе, она робко взяла меня за руку и, опустив глаза, тихо спросила милую женскую глупость, чуть сжимая мои дрожащие от волнения пальцы:

— Дима, тебе не больно?

А затем, намного громче, так, что бы все-все слышали, а особенно подруга Ольга, что всё жмется к своему боксёру:

— А это ты их поймал? Этих… хулиганов!

Ответить я не успеваю. Юрка подлетает к нам маленьким смерчем и выпаливает единым духом, пытаясь одновременно говорить, крутиться вокруг нас и подхватить с травы телевизор:

— Он! Он! Димыч такой! Они идут, а он тоже, а у того нож и он как! А Димка раз ногой, раз по уху и тут физрук Тольке по уху тоже бах! И все лежат.

Резерв кислорода в его лёгких кончается, он несколько долей секунд стоит с распахнутым ртом, а потом заканчивает начатое — хватает заручку телевизор и, изогнувшись эльфийским луком, рывком поднимает его и всучивает тяжеленую бандуру в руки Наде.

— Вот! Они украли!

Я еле успеваю подхватить стремящийся к земле телеящик. Надя смотрит на меня восхищённым взглядом. Её пальчики сильно сжимают мои, а сердечко солнышка начинает биться чаще и громче и в её голосе слышится восхищение с тенью будущей заявки на полное и безраздельное владение моей душой и телом:

— Дима, ты такой смелый! Как… как….

Ей трудно подобрать определение, но на помощь к солнышку приходит физрук, нежно прижимающий к груди своё катушечное счастье:

— Как Гагарин! Настоящий мужик! Ну, станет, когда вырастет.

Физрук умолкает отступая назад и по пути, совершенно нечаянно, наступая на ногу Гнусу. Тот воет, физрук ревёт разбуженным медведем, заполошно ловя вываливающийся из объятий магнитофон, темнота распадается на голоса, мелькание лучей фонариков, мельтешение силуэтов, а у меня во рту разрывается связкой противотанковых гранат сотня лимонов. Скулы мои сводит, уши горят пылающими огнями корабельных маяков, а в голове крутится фраза физрука, разбитая на отдельные слова — «настоящий», «мужик», «когда вырастет». И вдруг я понимаю, что мне стыдно. Мне стыдно? Да, мне стыдно. Мне тошно до невозможности, противно видеть себя со стороны, этакого самовлюблённого мелкого поганца. А ведь он — я, вырасту и тогда мои сегодняшние мелкие гнусности превратятся в одну огромную подлость по отношению к моему мальчику и к себе. И чего тогда стоит моё обещание прожить его жизнь, так, что бы ни мне, ни ему не было стыдно за наше краткое пребывание в этом мире. Растёртого плевка? Или и того не удостоюсь? А ведь мне дали возможность всё изменить. Единственную и неповторимую. Невероятную, фантастическую, сказочную возможность начать всё снова, сначала, с рассвета. И прожить данную жизнь не как прошлую, истраченную, небрежно издержанную на одно лишь бесконечное зарабатывание и зарабатывание сперва денег, потом виртуальных энергоедениц, потом всего, до чего я мог дотянуться. Не жизнь равнодушного монстра, беспринципного людоеда, идущего к своей цели по головам, по мечтам, по душам людей и приведшую меня в будущем к абсолютному одиночеству и к существованию за охраняемым периметром. К жизни в клетке, пусть и золотой и с горами еды, топлива и прочего. Лучше бы я сдох тогда, когда все началось.

И что же я делаю, получив этот фантастический, сказочный шанс? Снова лезу в эту тухлую жижу и с удовольствием плескаюсь в ней, похрюкивая от самолюбования и самодовольства, от ощущения собственной крутизны. Сверхчеловек, мля! Икто я после этого? Парящая зловонием куча дерьма? Нет. От дерьма хоть польза для мух есть. А от меня…. А от меня даже запаха нет. Так, душок. Эх, всё не так. Всё не так, как надо. А как же, как же надо?!

И тут я начинаю смутно понимать, что мне надо делать, каким путем идти, что бы не чувствовать себя раздавленным плевком на дороге. Что бы моё солнышко продолжало смотреть всё таким же сияющим взглядом. Хотя бы недолго, потому что это путь предательства и смерти. А потом поняла и простила, ведь иначе не получится — слишком много в ней чистоты и света. А во мне тьмы.