Чтение онлайн

— Да. Злой дух подарил тебе твои ружья, если ты можешь стрелять из них так часто, как захочешь, даже не перезаряжая их.

Он замолчал, глядя на меня с невыразимой тоской. Потом спросил:

— Что вы со мной сделаете?

— Ты уготовил нам смерть мучительную. Сам подумай: что может ожидать такого человека, когда мучитель и жертва меняются ролями?

— Я все понимаю… Но учтите, из моих уст, несмотря ни на какие мучения, не вырвется ни звука.

— Мы не собираемся ни убивать, ни пытать тебя. Ведь ты же не пытал нас и даже признал нас мужественными воинами. Мы просто оставим тебя лежать здесь. Думаю, твои воины довольно скоро найдут тебя.

— Да, — добавил подошедший в эту минуту Виннету, — и когда они найдут Большую Стрелу, пусть он скажет им, что Виннету — друг всех краснокожих, но он будет защищаться так, как умеет, от того, кто желает ему зла. Теперь слушай, что тебе скажет Виннету о нашем деле. Ты поймал мошенника и негодяя вместе с его женщиной, которая ничем не лучше его, но потом отпустил их. Мы тоже хотим поймать их. Но они намного обогнали нас. У вождя команчей есть лошади, которые гораздо лучше наших. Мы оставим ему наших скакунов, а возьмем его лошадей.

— Что слышат мои уши! Виннету, знаменитый вождь апачей, стал конокрадом? — воскликнул вождь команчей.

— Я ничего не краду. Твоих лошадей я беру для того, чтобы поймать преступников, чтобы победила справедливость. Хуг! Я сказал!

И он ловко и быстро оседлал лошадь вождя команчей. Эмери испытывал сомнение по поводу того, вправе ли все-таки Виннету брать чужое, но тот убедил его, что Большая Стрела очень скоро найдет себе коня еще лучше, и вскоре мы уже неслись во весь опор следом за вождем апачей, но поравняться с ним мы так и не могли. Теперь предстояло добыть таких же великолепных скакунов, как у него, и для нас с Эмери.

И тут нам улыбнулась удача: все вышло как по маслу. Мы очень скоро отыскали на плато то место, где команчи, разбредясь по округе, искали наши следы. Возле лошадей сидел один-единственный караульный, да и тот не смотрел в сторону пасущихся лошадей, а наблюдал за своими товарищами. Я взвел курок, но потом совершенно спокойно увел из-под носа у часового двух отличных лошадей. Отъехав от него на безопасное расстояние, я все же не мог удержаться от того, чтобы не поговорить с ним.

— Может быть, сын команчей, — сказал я, — скажет, кого так настойчиво ищут его братья?

Он вздрогнул, повернулся и, увидев нас, помахал рукой, словно прогоняя от себя навязчивое видение.

— Мой брат понял мой вопрос? — продолжил я.

— Олд Шеттерхэнда… — пролепетал индеец.

— О! Как интересно! Олд Шеттерхэнд — это я. Скажи, а знаешь ли ты вон того воина?

— Это… это… Виннету, и под ним… лошадь вождя команчей.

— Ты все понял? Давай же, беги к своим и скажи им, что мы уже нашлись.

Команч бежал, как хороший спринтер, и при этом так кричал, что крики были слышны, наверное, на много миль вокруг. Остальные команчи тут же всполошились, кинулись к своим лошадям, но нас они уже не могли догнать. Вскоре мы повернули опять на восток…

Не было никакого смысла возвращаться к Канейдиан-Ривер, и мы выехали на дорогу, ведущую в Альбукерке. Через три дня пути мы были там. Город получил свое название по гербу испанского рода. Альбукерке означает несколько видоизмененное словосочетание «белый дуб» («alba quercus») [749] . Со временем город распался на две части — совершенно не похожие одна на другую, — одна напоминает старинный испанский город, другая — молодой американский, какие появляются, как грибы после дождя, на Западе. Дома в таких городах в основном дощатые, на главной улице множество мелких лавочек и питейных заведений всех сортов. Между испанской и американской частями города лежала небольшая долина, но весь, в целом, он располагался на левом берегу Рио-Гранде дель Норте, а на противоположном располагалась большая деревня под названием Атриско.

Как нам было известно, беглецы, вероятнее всего, появятся в салуне некоего Пленера в американской части города. Но, чтобы случайно не нарваться на них там раньше времени, мы направились в отель неподалеку от этого заведения, к тому же мы очень устали. Хозяин отеля, узнав о нашем намерении немедленно лечь спать, огорчился:

— Вы много потеряете, джентльмены, если не прогуляетесь по нашему славному городу. В нем есть на что посмотреть.

— Например? — спросил я.

— Например, на одну испанку.

— Спасибо, мне уже приходилось видеть испанок.

— Но она — необыкновенная женщина, прекрасная певица, весь город от нее без ума.

— Как же зовут это создание?

— Марта Пахаро.

— Звучит…

— Она чистокровная испанка, хотя и предпочитает испанским песням немецкие.

— Вот как?

— Почему это вас удивляет? Можно думать о немцах все, что угодно, но при этом любить их музыку, разве не так?

— Так, так.

— Она поет в сопровождении скрипки, а на этом инструменте играет ее брат Франсиско. Он настоящий виртуоз!

— Вы меня заинтриговали. Где состоится концерт?

— В одном салуне недалеко отсюда. Но билетов уже нет. Вот только у меня несколько осталось. Правда, они стоят уже не доллар, а два.

— Понятно. Ты решил заработать. Ладно! Дай нам два билета.

«Пахаро» по-испански значит «птица», то же самое, что «фогель» по-немецки, к тому же брат и сестра носили имена Франсиско и Марта. А вдруг это наши старые знакомые Франц и Марта Фогели? Слишком уж много совпадений.

Битком набитый «салун» оказался большим дощатым сараем. Мы с Виннету сели в одном из последних рядов. Нам достались, наверное, последние свободные места, а через несколько минут люди стояли уже в проходе. Сцена, как таковая, отсутствовала, ее роль выполнял сделанный на скорую руку помост, на котором стоял рояль.

И вот исполнители вышли на сцену. Да, это были они — Марта и Франц Фогели. Марта была в длинном черном платье. Единственным ее украшением была роза в волосах, единственной вольностью сценического наряда — разрез на юбке, начинавшийся от колена. Франц взял в руки скрипку, Марта села за рояль. Надо сказать, что за то время, пока мы не виделись, Франц добился больших успехов в искусстве игры на скрипке. Марта аккомпанировала ему проникновенно, с выражением грустной сосредоточенности на лице. Мне передалась ее печаль, но, несмотря на это, я не мог не отметить, что она очень похорошела. Исполнив две пьесы, они ушли со сцены.

Появившись снова через несколько секунд, они предстали перед публикой уже в амплуа певицы и аккомпаниатора. Марта исполнила прекрасный испанский романс, и так, что публика потребовала исполнить его на «бис». Брат и сестра по очереди то солировали, то аккомпанировали друг другу. Под конец Марта исполнила немецкую песню, в которой были такие слова: