Чтение онлайн

— Это янтарь, такой отличный, роскошный янтарь, какой и султан не носит на своей трубке! Моя дочь, твой отец не может сделать тебе такие подарки к свадьбе, какие тебе дал этот эмир. Его рот испускает мудрость, с волос его бороды сочится доброта. Спроси его, разрешит ли он тебе его поблагодарить, как дочь благодарит своего отца?

Она покраснела еще больше, чем прежде, тем не менее, спросила:

— Ты мне позволишь, господин?

— Позволяю.

Я сидел на полу, поэтому она ко мне наклонилась и поцеловала меня в губы и в обе щеки. После этого она спешно ушла. Я не удивился такому способу выражения благодарности, поскольку хорошо знал, что курдским девушкам разрешено приветствовать поцелуем даже просто знакомых.

По отношению же к вышестоящему такое поведение могло быть расценено как оскорбление. Поэтому, собственно, я удвоил мою доброту, позволив этот поцелуй. Это тут же отметил и староста.

— Эмир, твоя милость озаряет наш дом, как свет солнца согревает землю. Ты щедро наградил мою дочь, чтобы она тебя вспоминала, так позволь, чтобы и я одарил тебя, чтобы ты не забыл Спандаре.

Он склонился над краем крыши и выкрикнул во двор слово «доян», то есть «сокол». Сразу раздался радостный лай, открыли какую-то дверь, и я заметил, что стоящие внизу освобождали дорогу какому-то псу, чтобы он смог по лестнице добраться к нам наверх. Миг спустя пес уже ласкался со старостой. Это была одна из тех самых ценных, желто-серых и необычайно больших и сильных борзых, которых в Индии, Персии, Туркестане и вплоть до Сибири называют слюги. Курды именуют эту редкую породу тази. Она настигает самую быструю газель, нагоняет порой даже дикого осла и джигеттая — кулана, мчащегося со скоростью ветра, не боится ни пантеры, ни медведя. Я должен сознаться, вид этого зверя восхитил меня безмерно. Он как пес был так же драгоценен, как мой вороной заслуживал этой оценки, будучи лошадью.

— Эмир, — сказал мне начальник, — собаки курдов-мисури знамениты далеко за пределами наших гор. Я воспитал несколько псов, которыми гордился, но ни один не сравнится с этим. Он твой!

— Староста, этот дар настолько ценен, что я не могу его принять, — отвечал я ему.

— Ты хочешь меня обидеть? — спросил он меня мрачно.

— Нет, этого я не хочу, — отступил я, — я желал только сказать, что твоя доброта больше моей. Позволь мне тогда принять пса, но разреши мне также дать тебе эту флягу!

— Что это? Персидское благовоние?

— Нет, я ее купил возле бейталлы [1061] в священном городе Мекке, и в ней вода из колодца Земзем.

Я снял ее с шеи и передал ему. Он был так поражен, что не смог даже взять ее. Я положил ее ему на колени.

— О, эмир, что ты делаешь! — выдохнул он наконец. — Ты принес в мой дом самый великий дар, какой Аллах только дал земле. Ты серьезно мне ее даришь?

— Бери ее, я охотно дарю ее тебе!

— Да будь благословенна твоя рука, и да пребывает постоянно счастье на твоей тропе. Подойдите сюда, люди, и дотроньтесь до фляги, чтобы доброта великого эмира смогла и вас осчастливить.

Фляга пошла по рукам. Большей радости и быть не могло. Когда восторги начальника улеглись, он обернулся ко мне:

— Господин, теперь этот пес твой, плюнь ему три раза в рот и возьми его сегодня под свою одежду, когда пойдешь спать, тогда он тебя никогда не покинет!

Англичанин все это наблюдал, не совсем понимая происходящее. Он спросил меня:

— Земзем раздарил, мистер?

— Да.

— И правильно! Вода есть вода!

— А знаете, что я за это получил? Эту собаку!

— Как? Что? Невозможно!

— Почему нет?

— Слишком драгоценна. Знать собаки! Этот стоит пятьдесят фунтов стерлингов.

— Еще больше. Тем не менее он принадлежит мне.

— Почему?

— Потому что я подарил дочери местного начальника браслет.

— Ужасный парень! Колоссальное счастье! Сперва лошадь от Мохаммеда Эмина, совсем не заплатить, а теперь борзая! Я несчастен напротив. Ни одного крылатого быка не нашел. Ужасно!

Мохаммед тоже восторгался псом, и я даже думаю, что он немного завидовал мне. Да, нужно сознаться, мне везло. Незадолго до того, как идти спать, я отправился проведать лошадей. Там меня нашел староста.

— Эмир, — сказал он негромко, — можно я спрошу?

— Говори.

— Ты едешь в Амадию?

— Да.

— И еще дальше?

— Пока не знаю.

— Здесь кроется какая-то тайна?

— Ты так думаешь?

— Я предполагаю.

— Почему?

— С тобою араб, он не совсем осторожен. Он откинул рукав своего одеяния, и я увидел татуировку на его руке. Он враг курдов и враг мутасаррыфа, он из хаддединов. Я не ошибся?

— Он враг мутасаррыфа, но не курдов.

Этот человек был честен, я не мог лгать ему. Во всяком случае, будет лучше довериться ему, чем сказать неправду, которой он не поверит.

— Арабы — постоянные враги курдов, но он твой друг и мой гость, я не выдам его. Я знаю, что ему надо в Амадии!

— Скажи что?

— Много дней тому назад воины мутасаррыфа проводили здесь пленного араба. Они останавливались у меня. Это был сын шейха хаддединов, он должен содержаться под стражей в Амадии. Он был похож на твоего спутника, как сын на отца.

— Такое часто случается, разные люди бывают необычайно схожи.

— Я знаю это и не хочу выспрашивать у тебя твою тайну, только одно хочу сказать: будешь возвращаться из Амадии, останавливайся у меня, днем или ночью, тайно или открыто. Я приму тебя даже с тем молодым арабом, о котором я говорил.

— Спасибо тебе!

— Ты не должен благодарить. Ты дал мне воду священного Земзема. Я защищу тебя в любой беде и опасности. Если же твоя дорога проляжет в другом направлении, ты должен исполнить одну мою просьбу. В долине Бервари лежит замок Гумри. Там живет сын знаменитого Абд эль-Суммит-бея. Одна из моих дочерей — его жена. Передай им мой привет. Я дам тебе один знак, по которому они узнают, что ты мой друг.

— Я сделаю это.

— Поведай ему любую свою сердечную просьбу, они охотно ее исполнят, ибо ни один добрый и честный курд не любит турок и мосульского мутасаррыфа.

Он вошел в дом. Я знал, чего добивался этот честный человек. Он догадался, что мы намереваемся сделать, и хотел оказаться мне полезным. Теперь я пошел спать, взяв с собой борзую. Проснувшись на другое утро, мы узнали, что драгоман англичанина уже покинул Спандаре. Он пошел дорогой на Бебози.

Я спал с Мохаммедом Эмином в одних покоях, англичанин же получил другую комнату. Утром, когда он к нам вошел, то был встречен звонким хохотом. Трудно себе представить тот вид, который был у доброго мистера Линдсея. С шеи до ног он был полностью одет в черные и красные цвета, правда, не полностью в клетку, а на высокой и острой голове сидела курдская шапка, как перевернутый мешок из-под кофе, с нее свисали длинные ленты, как щупальца осьминога.

— Доброе утро! Почему смеяться? — серьезно спросил он.

— От вашего чрезвычайно забавного вида, сэр.

— Это радует меня!

— Что у вас под мышкой?

— Здесь? Хм! Пакет, я думаю!

— Это и я вижу. Я имею в виду, что в нем?

— Моя шляпная коробка.

— А!

— Туда я положил шляпу, гамаши и сапоги.

— Все это вы можете оставить здесь!

— Здесь? Почему?

— Вы хотите тащить с собой эти бесполезные пустяки?

— Бесполезные? Пустяки? Ужасно! Понадобятся они мне все-таки опять!