Чтение онлайн

В марте сорок второго доктор Гауптман вызывает Вернера к себе в кабинет. Пол заставлен недоуложенными ящиками. Гончих не видать. Маленький учитель расхаживает из угла в угол и не замечает Вернера, пока тот не подает голос. Вид у Гауптмана такой, будто его медленно куда-то засасывает, а он ничего поделать не может.

— Меня вызвали в Берлин. Хотят, чтобы я продолжил работу там.

Гауптман берет с полки песочные часы и ставит в ящик. Пальцы с аккуратными ногтями повисают в воздухе.

— Все будет, как вы мечтали, герр доктор. Лучшее оборудование, лучшие умы.

— Свободны, — говорит доктор Гауптман.

Вернер выходит в коридор. За окном на заснеженном плацу тридцать первогодков бегут на месте, выпуская короткоживущие облачка морозного пара. Толстомордый отвратительный Бастиан что-то орет. Поднимает короткую руку — мальчишки поворачиваются на каблуках, вскидывают винтовки над головой и бегут на месте еще быстрее, сверкая голыми коленками в лунном свете.

В доме номер четыре по улице Воборель звенит электрический звонок. Этьен Леблан, мадам Манек и Мари-Лора разом перестают жевать. Каждый думает: «Меня разоблачили». Передатчик на чердаке, женщины в кухне, сотня походов к океану.

— Вы кого-нибудь ждете? — спрашивает Этьен.

— Никого, — отвечает мадам Манек.

Женщины вошли бы через кухонную дверь.

Все трое идут в прихожую. Мадам открывает дверь.

Французские полицейские, двое. Объясняют, что прибыли по просьбе Парижского музея естествознания. От скрипа их каблуков по доскам прихожей только что не вылетают стекла. Первый что-то жует — яблоко, решает Мари-Лора. От второго пахнет кремом для бритья. И жареным мясом. Как будто они только что обжирались.

Все пятеро — Этьен, Мари-Лора, мадам Манек и полицейские — сидят на кухне за квадратным столом. От овощного рагу полицейские отказались. Первый прочищает горло.

— Справедливо или нет, — начинает он, — его осудили за кражу и участие в преступном сговоре.

— Все заключенные, политические и уголовные, — говорит второй, — направляются на принудительные работы, даже если не приговорены к ним.

— Музей разослал письма всем начальникам тюрем в Германии.

— Мы до сих пор не знаем, в какой он тюрьме.

— Мы предполагаем, что в Брайтенау.

— Мы уверены, что настоящего суда не было.

Из-за спины у Мари-Лоры взмывает голос Этьена:

— Это хорошая тюрьма? Я хочу сказать, она получше других?

— Боюсь, хороших немецких тюрем не бывает.

По улице проезжает грузовик. В пятидесяти метрах отсюда волны накатывают на Пляж-дю-Моль. Мари-Лора думает: они просто произносят слова. А что такое слова? Просто звуки, которые эти люди производят своим дыханием, невесомый пар, который они выпускают в воздух кухни, чтобы обмануть и сбить с толку. Она говорит:

— Вы ехали так долго, чтобы сообщить то, что мы и без вас знали?

Мадам Манек берет ее за руку.

Этьен произносит тихо:

— Мы не знали про Брайтенау.

— Вы сообщили музею, что он сумел передать вам из тюрьмы два письма, — говорит первый полицейский.

— Можно на них взглянуть? — спрашивает второй.

Этьен уходит наверх, радуясь, что кто-то занялся поисками его племянника. Мари-Лора тоже должна бы радоваться, но на нее почему-то накатывают подозрения. Она вспоминает, как отец сказал в Париже, в ночь немецкого вторжения, когда они ждали поезда: «Каждый за себя».

Первый полицейский выковыривает из зубов кусочек яблока. Они смотрят на нее? От их близости ее мутит. Возвращается Этьен с письмами, слышно, как листки переходят из рук в руки.

— Он что-нибудь говорил перед отъездом?

— О каком-нибудь конкретном деле или поручении, про которое нам следует знать?

У них прекрасный парижский выговор, но поди угадай, кому они служат. Нельзя доверять никому, кроме тех, в чьих руках и ногах течет та же кровь, что в ваших. У Мари-Лоры такое чувство, будто они все пятеро в мутном аквариуме, полном рыб, безостановочно поводящих плавниками.

Она говорит:

— Мой отец не вор.

Мадам Манек стискивает ей руку.

— Он думал о своей работе, о дочери. О Франции, конечно, — говорит Этьен. — Как всякий человек.

— Мадемуазель, — первый полицейский обращается прямо к Мари-Лоре, — упоминал ли он что-нибудь конкретное?

— Нет.

— У него в музее было много ключей.

— Он сдал их перед отъездом.

— Можно нам посмотреть то, что он привез с собой?

— Например, его чемоданы, — подхватывает второй.

— У него был один рюкзак, с которым он и уехал, когда директор попросил его вернуться, — говорит Мари-Лора.

— Можно нам все равно посмотреть?

Мари-Лора чувствует, как напряжение в кухне нарастает. Что они рассчитывают найти? Она думает про радиооборудование наверху: микрофон, передатчик, все эти шкалы, тумблеры и провода.

— Можете осмотреть что хотите, — говорит Этьен.

Полицейские заходят во все комнаты. Третий этаж, четвертый, пятый. На шестом открывают огромный платяной шкаф в дедушкиной спальне, затем пересекают лестничную площадку и стоят над макетом Сен-Мало в комнате Мари-Лоры, что-то говорят друг другу шепотом и спускаются в кухню.

Они задают только один вопрос: о трех флагах «Свободной Франции» в кладовке второго этажа. Зачем Этьен их держит?

— Вы подвергаете себя опасности, храня дома такие вещи, — говорит полицейский.

— Власти могут счесть вас террористом, — добавляет второй. — Людей арестовывали за меньшее.

Угроза это или дружеский совет — понять трудно. Кого он имел в виду, говоря, что арестовывали за меньшее? Папу?

Полицейские заканчивают обыск, очень вежливо прощаются и уходят.

Мадам Манек закуривает.

У Мари-Лоры в тарелке все остыло.

Этьен возится с каминной решеткой. Один за другим отправляет флаги в огонь:

— Хватит. Хватит. — Второй раз он произносит это слово громче. — Только не здесь.

Голос мадам Манек:

— Они ничего не нашли. Тут ничего и не было.

Кухню заполняет едкий запах горящей ткани.

Дядюшка говорит:

— Со своей жизнью, мадам, можете делать что угодно. Вы всегда помогали мне, и я постараюсь помочь вам. Однако я запрещаю вам заниматься этим в моем доме. И запрещаю вовлекать в ваши дела мою племянницу.