Чтение онлайн

— Не советую мешать морфий с божоле, — говорит он.

Жилка у него на виске пульсирует.

— Я видел вас, — говорит Вернер. — Перед булочной. С газетой.

— И я тебя видел, малыш-рядовой.

В его голосе слышна уверенность, что они товарищи. Сообщники в преступлении. Что оба пришли сюда за одним и тем же.

За спиной фельдфебеля невозможное: пламя. Занавеска в комнате по другую сторону лестничной площадки горит. Языки огня уже лижут потолок. Фельдфебель запускает палец за воротник, оттягивает. Лицо тощее, зубы торчат. Он садится на кровать. Звездный свет поблескивает на дуле пистолета.

В ногах кровати на низком столе едва различается деревянный макет города. Это Сен-Мало? Вернер смотрит то на макет, то на горящую занавеску, то на винтовку Фолькхаймера, прислоненную к кровати. Унтер-офицер наклоняется вперед и нависает над миниатюрным городом, словно измученная горгулья.

По лестничной площадке змеятся первые струйки дыма.

— Занавеска, господин фельдфебель. Она в огне.

— Прекращение огня назначено на полдень. По крайней мере, так говорят, — глухо произносит фон Румпель. — Спешить некуда. Времени больше чем достаточно. — Он пробегается пальцами одной руки по миниатюрной улице. — Нам нужно одно и то же, рядовой. Но лишь один это получит. И только я знаю, где оно. Тебе нужно решить непростую задачку. Там оно, там или там? — Он трет одной рукой о другую, ложится на кровать и направляет пистолет к потолку. — Или там?

В комнате напротив горящая занавеска падает с карниза. Может быть, она погаснет, думает Вернер. Может быть, она погаснет сама собой.

Вернер вспоминает людей в подсолнухах и сотни других: каждый лежал в лачуге, в грузовике или в бункере с таким лицом, будто только что услышал мелодию знакомой песенки. Между бровями морщина, рот открыт. Выражение словно говорит: «Уже? Так рано?» Однако разве не с каждым это случается чересчур рано?

На площадке дрожат отзвуки пламени. Все так же лежа, фельдфебель берет пистолет двумя руками, открывает и закрывает патронник.

— Пей еще. — Он указывает на ведро у Вернера в руках. — Я вижу, как сильно ты хочешь пить. Поверь, я туда не мочился.

Вернер ставит ведро. Фельдфебель поводит головой взад-вперед, как будто у него затекла шея. Затем направляет пистолет Вернеру в грудь. Со стороны горящей занавески доносится приглушенный стук: что-то ударяется о перекладины лестницы и падает на пол. Фельдфебель поворачивает голову, дуло пистолета опускается.

Вернер хватает винтовку Фолькхаймера. Всю жизнь ты ждешь, и вот миг наступил. Готов ли ты?

Кирпич падает на пол. Голоса умолкают. Внизу какое-то движение, и тут же снопом малинового света гремит выстрел: взрыв Кракатау. Дом на миг раскалывается пополам.

Мари-Лора соскальзывает с лестницы и приникает ухом к фальшивой стене шкафа. Торопливые шаги пересекают площадку и входят в комнату Анри. Плеск воды, шипение, запах дыма и пара.

Теперь шаги становятся неуверенными. Они не такие, как у фельдфебеля. Легче. Они приближаются к шкафу. Человек по другую сторону открывает дверцы. Задумывается. Соображает, что к чему.

Слышно, как он водит рукой по задней стенке. Мари-Лора крепче стискивает нож.

В трех кварталах восточнее Франк Фолькхаймер сидит в брошенной квартире на углу рю-де-Лорьер и рю-Тевенар и руками ест из банки консервированные бататы. За устьем реки, под двухметровым слоем бетона, адъютант держит китель, а полковник, командующий гарнизоном, продевает руки сперва в один, потом в другой рукав. Ровно в то же мгновение девятнадцатилетний американский разведчик на склоне под дотами замирает, оборачивается и трогает за руку товарища, а в Форт-Насионале Этьен Леблан, лежа щекой на брусчатке, говорит себе, что, если они с Мари-Лорой выживут, он скажет ей выбрать любую точку на экваторе, возьмет билеты на океанский лайнер, на самолет и не остановится, пока они не окажутся в джунглях, среди благоухания незнакомых цветов и пения неведомых птиц. В пятистах километрах от Форт-Насионаля жена Рейнгольда фон Румпеля будит дочерей, чтобы идти к мессе, и думает о пригожем соседе, вернувшемся с фронта без ноги. Не очень далеко от нее Ютта Пфенниг спит в ультрамариновой полутьме сиротского дома и видит во сне рассвет над заснеженными полями, а совсем недалеко от Ютты фюрер подносит к губам стакан теплого (но не кипяченого) молока, на тарелке перед ним ежедневный завтрак — кусок черного ольденбургского хлеба и яблоко; в овраге под Киевом двое заключенных натирают песком руки, чтобы не скользили, и вновь берутся за носилки, а ниже зондеркоманда железными прутами помешивает огонь; трясогузка скачет по плитам берлинского двора, высматривая улиток; в учреждении национал-политического образования Шульпфорты мальчишки двенадцати-тринадцати лет, общим числом сто девятнадцать, стоят в очереди к грузовику с десятикилограммовыми противотанковыми минами, — те самые мальчишки, которым ровно через восемь месяцев, в разгар советского наступления, выдадут последний оставшийся у рейха ящик горького шоколада, вермахтовские каски с мертвых солдат и шестьдесят ручных гранатометов «панцерфауст» и бросят их — со вкусом шоколада во рту, в огромных касках на бритых головах — защищать мост, который уже не нужно защищать, под танки T-34 Белорусской армии, так что из ста девятнадцати не выживет ни один; в Сен-Мало светает, Вернер слышит, как Мари-Лора с шумом втягивает воздух, Мари-Лора слышит, как Вернер скребет ногтями по дереву, как будто патефонная игла шуршит по пластинке; между ними меньше полуметра.

Он говорит:

— Es-tu l`a? [48]

Он призрак. Из иного мира. Он — папа, мадам Манек, Этьен: в нем наконец вернулись все, кто ее покинул. Через фальшивую стенку шкафа слышен его голос:

— Я не собираюсь тебя убивать. Я слышал тебя. По радио. Потому и пришел. — Он с трудом подбирает французские слова. — Музыка. Свет луны.

Она почти улыбается.

Каждый из нас возникает как одна-единственная клетка меньше пылинки. Гораздо меньше. Деление. Умножение. Сложение и вычитание. Материя движется туда и обратно, атомы меняются местами, молекулы вращаются, белки сшивают сами себя, митохондрии шлют свои окислительные приказы; мы начинаемся с микроскопического коловращения электричества. Легкие, мозг, сердце. Сорок недель спустя шесть триллионов клеток сдавливаются родовыми путями нашей матери, и мы кричим. С этого мгновения мы в мире, и мир начинает на нас воздействовать.

Мари-Лора сдвигает панель. Вернер протягивает руку и помогает ей выйти. Она нащупывает ногой пол и говорит:

— Mes souliers [49] . Я не смогла найти туфли.

Девушка очень тихо сидит в углу, кутая колени в пальто. Как она подобрала под себя ноги! Как ее пальцы порхают в воздухе! Все это он надеется не забыть никогда.

На востоке грохочут орудия. Цитадель бомбардируют, она отстреливается.

На Вернера накатывает усталость. Он говорит по-французски:

— Будет… как это… Waff enruhe. Перерыв в бою. В полдень. Чтобы люди вышли из города. Я могу тебя вывести.

— А ты точно знаешь, что это правда?

— Нет, — отвечает Вернер, — точно не знаю.

Тишина. Он разглядывает свои штаны, пыльную куртку. Форма делает его сообщником всего, что эта девушка ненавидит.

— Там есть вода, — говорит он, идет в другую комнату и, стараясь не глядеть на тело фон Румпеля, берет второе ведро.

Девушка исчезает в ведре с головой, ее тощие руки обнимают обод.

— Ты очень храбрая, — говорит Вернер.

Она ставит ведро и спрашивает:

— Как тебя зовут?

Он отвечает, и она говорит:

— Когда я ослепла, Вернер, люди говорили, что я очень храбрая. И когда папа уехал, тоже. Только это была не храбрость. У меня не оставалось выбора. Я просыпаюсь утром и живу своей жизнью. Ведь и ты так же?

— Этого не было уже много лет. Но сегодня, кажется, да.

Она без очков, зрачки словно залиты молоком, но Вернера это удивительным образом не пугает. Ему вспоминается выражение фрау Елены: belle laide. Прекрасная дурнушка.

— Какое сегодня число?

Он оглядывается. Обгоревшие занавески, копоть на потолке, картон, которым были закрыты окна, отогнулся, и в дыру сочится очень бледный предутренний свет.

— Не знаю. Сейчас утро.

Над домом свистят снаряды. «Сидеть бы здесь тысячу лет», — думает Вернер, но тут снова взрывается бомба, и он говорит:

— По твоему передатчику кто-то рассказывал о науке. Когда я был маленьким. Мы слушали вместе с сестрой.

— Это был голос моего дедушки. Ты его слышал?