Чтение онлайн

Теперь, перво-наперво, должен был я посетить священника и исповедаться ему во всех моих прегрешениях.

Накануне этого события мне следовало не спать всю ночь и зажигать для бога свечи. Так велела мама.

Мы с Кечошкой выбрали ночь потеплей и поспокойней и пошли в церковь. Священника там не застали. Прилепив свечи к парадным дверям, мы зажгли их и, в ожидании, пока они догорят, прилегли под раскидистым дубом.

Немного поболтав, мы задремали. Мне приснилось, что я сижу у очага, полено, окутанное пламенем, потрескивает и греет мне бок, но я не могу отойти от огня и кручусь, как шампур. Полено горит и разбрасывает вокруг себя угольки, словно розы. Где-то сердито звонят колокола. Вдали слышатся тревожные крики: «Помогите! Горит!»

Наверное, это я сам горю, но кругом ни души, я один, так кто же видит моё несчастье?

Внезапно меня словно холодной струёй обдало, я в испуге проснулся, смотрю — возле церкви народ шумит и у всех в руках кувшины, и люди льют воду на горящую дверь.

Я тотчас же толкнул Кечошку. Тот вскочил, протёр глаза, но ничего не понял:

— Что случилось?

— Проклятье на нашу голову! Взгляни-ка туда!

— Ай! Вот теперь нам не миновать беды. Люди закидают нас камнями. Надо что-то придумать…

— Давай убежим!

— Нет, лучше сделаем вид, что мы тоже прибежали тушить пожар.

Мне это понравилось. Мы смешались с толпой и тоже стали кричать:

— Скорее! Все сюда! Чёрт пробрался в церковь!

Во время паники никому не пришло в голову узнать, отчего это вдруг загорелась дверь церкви. А церковь была древняя — времён царицы Тамары, и дверь её была из крепкого дуба. Вверху, на выступающей каменной арке было что-то написано. Когда мы с Кечошкой пришли туда на второй день, мы увидели, что от двери остался лишь каменный порог и арка тоже рухнула наземь.

Рядом с нами стоял учитель из соседней деревни. Он говорил дьяку:

— Эх, какая великолепная надпись испортилась. Знаете, какое историческое значение она имела?

Я не знаю, какое историческое значение имел тот камень, но верно одно: если бы мы с Кечошкой легли возле дверей, то он непременно упал бы нам на голову…

Церковь же, чтобы в неё больше не лазили черти, получила новую крепкую дверь. Сам главный священник прибыл сюда, и церковь заново освятили.

Итак, нам с Кечошкой предстояло исповедаться в заново освящённой церкви!

Однажды в воскресенье мама как следует принарядила меня, причесала, сделав на голове пробор посередине, — так, мол, тебе больше идёт, и сказала мне:

— Ну, сынок, ты сегодня должен исповедаться и принять причастие. Да ты на меня смотри, что ты всё по сторонам, как волк в лес, глядишь! Слушай батюшку внимательно и подробно ему отвечай, честно во всём признавайся. Если соврёшь, в геенне огненной погибнешь, и не утаивай ничего, иначе останется грех на тебе и всю жизнь мучаться будешь. Слыхал о котле с кипящей смолой? Туда угодишь…

Я задрожал…

До нас на исповеди побывала уже двоюродная сестра Кечошки — Ивлита. Поп спросил её, есть ли у неё какой-нибудь грех на душе. Ивлита — кроткая, послушная девочка, в жизни своей, пожалуй, ни разу не набедокурила. Всего один раз рука её потянулась в чужой виноградник и оторвала гроздь винограда. Она вспомнила об этом и сказала попу. Кирилэ засмеялся, — бог помилует! Потом он спросил Ивлиту, не подслушивает ли она порой, когда женщины беседуют. Ивлита призналась и в этом и расплакалась. Поп успокоил девочку и обещал, что и этот грех ей будет отпущен.

Эх, если бы у меня были такие «грехи», то я бы к попу вприпрыжку побежал, но как их все перечислить? Допустим, я открою рот и выболтаю всё, но как признаться в том, что мы с Кечошкой сожгли церковную дверь?

Словом, что тут говорить — я побрёл в церковь с такой тяжестью в ногах, словно меня там взаправду ждал котёл с кипящей смолой.

В церковном дворе я повстречал Кечо.

На нём тоже была чистая рубаха, и он, между прочим, даже умылся.

— Что делать? — озабоченно спросил я друга. — Сказать насчёт свечей или…

— Ты что, спятил? Кто тебе это простит? Кирилэ нас обоих за это!.. — испугался Кечо.

— Но ведь бог всё знает, он простит, давай скажем, чему быть, того не миновать…

— Вот дурак! Сам себя хочешь зарезать? Поп Кирилэ — не бог. А то, что бог видит, он никому не рассказывает… Зачем же ему говорить, раз он всё видит? Он и так простит. Так ведь говорил тот странник, что у родника нам повстречался. С попом же нужно быть поосторожней.

В последнее время мне нравились рассуждения Кечошки. Я во всём с ним согласился и смело пошёл в церковь.

Кирилэ ввёл меня в тёмную келью, положил мне одну руку на голову, а в другую взял крест:

— Сын божий, — начал он, — ничего не скрывай от своего духовного отца, расскажи обо всех грехах своих. Украл что-нибудь?

— Да, отец, украл виноград в Тадеозовом винограднике, так налопался, что надутый живот свой с трудом перенёс через забор, — сказал я простодушно.

— Бог простит! Аминь! Не убивал ли кого?

— Да, отец!

Поп выпучил глаза и, дёрнув головой, уставился на меня.

— Я не виноват, отец. Кот Лукии в этом виноват.

И я вспомнил, как распух тогда язык у бедной Царо от проклятий и брани.

— О, сын мой, — перевёл дух Кирилэ, — убийство кошки — грех немалый, но раз это уже случилось с тобой, то, что поделаешь, бог простит. Аминь!

Поп не убирал с моей головы руку, его ряса колыхалась у моего рта, в нос мне бил запах ладана, свечей и ещё чего-то, напоминавшего мне запах смерти.

Поп снова стал спрашивать меня, но я, конечно, не ответил ему ни слова правды. История с пожаром притаилась где-то в дальнем уголке моего сердца, и я до неё даже мизинцем не дотронулся.

Из церкви я вышел довольный: поп обещал мне отпущение всех моих грехов, чего же было ещё желать?

Я думал, что теперь с грехами будет покончено, но не тут-то было — этот день послужил толчком к свершению новых грехов: ведь бог-то всё равно помилует и простит!

Я так вдохновенно врал попу, что вера моя пошатнулась. Я решил, что все ему врут, а он, в свою очередь, обманывает бога.

Дома отец спросил меня:

— Причастился, сынок?

— А как же!

— Ого! Оттого ты и заважничал, что перестал быть мальчиком?