Чтение онлайн

Село, где жил Мельников, стояло на берегу реки, в десяти километрах от деревни Федотово и трех — от Пореченского бора. Обычно после охоты Максим заходил к старику в гости, и в эту весну решил он первого же убитого глухаря подарить жене охотника — добродушно-хлопотливой Потаповне. Пусть знает: не забыл Яснецов старого друга.

Утром по насту можно было идти, как по полу, не проваливаясь. Отсыревший снег лежал плотно, за ночь его схватывал мороз, покрывал твердой глянцевитой коркой. И не вытерпел Максим Яснецов, решил проверить: не разогрело ли солнце глухарей, не запели ли они любовные свои песни? Задолго до рассвета вышел он из дому в охотничьих сапогах, с ружьем за спиной. Деревня, залитая лунным светом, спала. Тихие стояли избы; от изб, заборов и палисадников лежали на снегу синие тени. Слюдой поблескивала наезженная дорога. За деревней раскинулось серебряное поле, за ним в голубом лунном мареве дымным облаком лежал березняк. Шагая проселком к березняку, Максим увидал двух лисиц. Шагах в трехстах от дороги они бегали, гонялись друг за дружкой, играли. Заметив человека, отбежали подальше, легкие, как тени.

В чернолесье, прозрачном и светлом, завороженные луной, недвижимо стояли березки, закрывали небо запутанной сетью голых ветвей. В ячейках сети блестели крупные звезды, казалось: висят они на ветвях, и если подует ветер, звезды сверкающим дождем посыплются на землю.

Из березняка дорога свернула вправо, к темному ельнику. На елках уже обтаял снег, и были они густо сини, почти черны. В ельнике по-весеннему пахло хвоей, но по-зимнему хрустел под ногами снег. Потом между елей глянула светлая поляна вырубки, на ней торчали пни, похожие на старичков в облезлых белых шапках. За поляной начиналось мелколесье, лежащее у Пореченского бора.

Ночь играла звездами, лунным светом, тенями на снегу. Четыре с половиной года не видал Максим такой ночи и сейчас с обостренным вниманием осматривался вокруг и чутко слушал плотную тишину бора. Осторожно шагал по насту, выходил на редколесье, пересекал полянки. Вот знакомое место! Когда-то впервые привел его сюда Кузьма Петрович, и — как шесть лет назад — стоял Максим, боясь шелохнуться, нетерпеливо дожидаясь глухариной песни. Сбив шапку на затылок и слегка полуоткрыв рот, охотник поворачивал голову из стороны в сторону, но лес молчал. Такая тишина была окрест, что от нее начинало звенеть в ушах.

Луна завалилась за шапки сосен, поблек ее голубой студеный свет. На востоке зазеленело небо, потом начало желтеть. Хрустальная морозная заря возникла на горизонте. Иногда Яснецову чудилось, что где-то в бору кляцкает клювом глухарь, и тогда обрывалось сердце, перехватывало дыхание. Максим слушал напряженно, долго и убеждался, что звук глухариной песни померещился ему.

Так простоял он в бору до рассвета. Нет, солнце еще не разогрело кровь глухарей, и не наступило еще их время любить и призывать самок. Но не жалел Яснецов, что понапрасну проходил он, — в лунную синь и жемчужное утро окунулся Максим, как душным полднем в прохладную речную заводь, освежив в ней душу и тело. Он возвращался домой, когда солнце уже плеснуло из-за края земли половодьем алого света. Он шел по насту, любуясь расцветом дня, и вдруг остановился. На розовом снегу увидал Максим след человека. Кто-то, так же как и он, приходил в Пореченский бор, приходил до рассвета, когда наст был тверд и неподатлив. А если человек в такую рань заходит так далеко от жилья, то цель у него та же, что и у Максима, — глухари. Было видно, что этот охотник пробыл в лесу до тех пор, пока солнце уже разрыхлило наст: кое-где ноги его глубоко уходили в снег, четко отпечатывая подошвы и каблуки кожаных сапог.

«Вот еще охотник объявился! — неприязненно подумал Максим. — Не испортил бы он мне всю охоту. Надо опередить его!»

Спустя неделю сосед Яснецова, Еремей Бляхин, божился, что тетерева уже воркуют. На восходе солнца шел Еремей со станции железной дороги и слышал, как в чернолесье плескалась тетеревиная песня.

— Я думал сначала, телега едет, — говорил Бляхин Максиму. — Издали-то всегда так доносит, будто во втулке ось стучит… А подхожу к березняку: нет — косач токует.

Еремею можно было верить, мужик он обстоятельный, зря говорить не любит. И взволновался Максим: не опоздал ли? Если тетерева заворковали, то глухари-то раньше их начинают петь. Подосадовал, что домашние дела помешали ему заглянуть в Пореченский бор. Во дворе обвалился погреб, и Яснецов несколько дней ремонтировал его, настилал накатник, стучал топором, визжал пилой. Потом помогал матери выбирать из ямы картофель. А за это время весна много поглотила снега. На полях расползались темные пятна вытаявшей земли, по обочинам дорог побежали говорливые и быстрые ручьи. Грачи уже хлопотали на старых ветлах, строили новые гнезда, исправляли прошлогодние. А сегодня появились скворцы, запели на скворечниках, трепеща от радости крылышками. Эх, опоздал! И накануне охоты плохо спал Максим, через каждые полчаса чиркал зажигалкой и смотрел на часы. В час ночи вышел он из дому.

Опять колдовала ночь, свежая и ясная. За неделю луна истаяла, превратилась в половинку круглого щита, и свет ее стал зеленовато-тускл. Поле за деревней, осыпанное хрусткой солью заморозка, было темно и глухо.

На дороге звонко лопались под ногами слюдяные пленки льда, затянувшие лужи. В березняке обнажилась земля, но в краснолесье под лапами елей еще лежали голубые пласты снега, похожие на огромные куски сахара. В Пореченском бору гуще пахло смолой, воздух в нем был хмельной, кружил голову. И опять, сбив шапку на затылок и полуоткрыв рот, слушал Максим тишину нарождающегося утра. И опять молчал бор, но теперь уже твердо знал охотник: в темных чащах чутко дремлют глухари и вот-вот очнутся они от дремы, зорко оглядятся и начнут звать самок. На востоке светлеет небо, и в прогале между пушистыми дымчато-зелеными ветвями ярко горит утренняя звезда.

В темной чаще как будто заскрипело дерево. Максим вздрогнул, напряглось тело, стало невесомо легким, готовым к прыжку. Глухарь!.. Ну, конечно, глухарь! Вот он защелкал клювом, потом заскрежетал. Опять тишина. Дождавшись песни, Яснецов сделал три стремительных шага и остановился. Как раз вовремя — песня смолкла. И уже не видел охотник лесной дремучей красоты, все позабыл в эти минуты, властно влекомый призывной песней глухаря. Коротка эта песня, и во время нее только два-три шага успевал сделать Максим. Один раз он споткнулся, едва не упал. Сумасшедше заколотилось сердце, и хлестнула мысль: испугал птицу! Но глухарь опять запел. Вот где-то недалеко он — и напряженным до предела взглядом скользил охотник по темным шапкам сосен, по корявым раскинувшимся ветвям. Вот закачалась хвоя на нижнем суку сосны, и Максим увидал глухаря. Он ходил по суку сосны, распустив хвост и вытянув шею, осыпал землю горячими звуками любовной песни. Яснецов не успел выстрелить — глухарь замолчал. Он молчал долго, может быть, пять минут, а может быть, вечность. «Не заметил ли меня?» — думал охотник, и волнение его было так велико, что он с трудом сдерживал дрожь рук, сжимавших ружье. Глухарь неуверенно щелкнул клювом, помолчал, щелкнул опять — и посыпались сухие, дробные звуки. Максим вскинул ружье, и в этот момент лес громыхнул оглушительным выстрелом. Глухарь тяжело упал на землю, забился возле темного ствола сосны. Послышались быстрые шаги, и к трепещущей птице подбежал невысокий человек в куртке и яловых сапогах. «Тот самый, — подумал Яснецов, вспомнив о следах на снегу. — Ловок, чтоб ему пусто было!» И, досадуя, что он перебил у него добычу, Максим крикнул:

— Ты что же в моего глухаря стрелял?

— В твоего? — послышался звонкий и насмешливый голос. — Может быть, ты на нем номер поставил?

— Но-но, разговаривай! — сердито нахмурился Яснецов и подошел к незнакомцу.

Из-под солдатской шапки на охотника глянуло молодое девичье лицо с озорными, веселыми глазами. Максим остолбенел. Что-то знакомое показалось ему в чертах этого лица.

— Ты чья же это будешь?

— Не узнал? — засмеялась девушка. — А я вот тебя сразу признала, хоть и не видались мы с тобой около пяти лет. — И, видя, что он удивленно смотрит на нее, не узнавая и силясь вспомнить, добавила: — Мельникова. Дочь Кузьмы Ивановича. Ты к нам часто заходил после охоты.

— Маруся! — обрадовался Яснецов. — Вот теперь вспомнил!.. Ты что же, вместо отца охотником стала? Кто же тебя стрелять научил?

— Война научила.

— А ты разве на войне побывала? — И вдруг вспомнил январский лютый мороз и армейскую газету, теплом обдавшую сердце. — Подожди… не про тебя ли я читал на фронте: снайпер Маруся Мельникова?

— Может, и про меня, снайпером я была, это точно. — Она подняла огромную черную птицу с красными бархатными бровями и мохнатыми лапами. — Тяжелый!.. Маме принесу — обрадуется. Она все смеялась надо мной, не верила, что я вместо отца буду ее дичью кормить. Теперь поверит!

Максим смотрел не на глухаря, а в румяное и свежее лицо девушки. Он позабыл обо всем, чем только что было полно его сердце, не видал, как светлели сосны и за ними трепетала золотая заря.

Укладывая птицу в сетку, Маруся говорила:

— Меня и раньше отец на охоту брал и в Пореченский бор водил. — И неожиданно предложила: — Хочешь, вместе ходить будем?

— Обязательно будем! — улыбнулся Максим и, словно очнувшись, протянул девушке руку: — Ну, здравствуй!

— Спохватился! — засмеялась Маруся. — Наговорились вдосталь, а потом — здравствуй! Ты бы еще под вечер сказал. — И вдруг лицо ее строго нахмурилось, и она погрозила Яснецову пальцем.