Чтение онлайн

«Помочь бы ей. Да чем же я помочь смогу? – подумал он. – Я просто деревянный истукан, для красоты поставленный. Может быть, Божия Матушка помилует несчастную, за её суженого заступится».

Ангел задремал. Он спал. Иногда просыпался на миг и снова засыпал. Издали доносились тихие дрожащие голоса, просьбы, горькие вздохи. Потом услышал он, как грузный дьякон, читая поминальные записки, басил:

– Упокой душу раба Божьего Михаила, Сергия, Иоанна, Алексия…

«Не уберегла Богородица Алексея, – подумал ангел. – Не заступилась».

Он точно знал, что это именно тот Алексей, за которого просила худенькая девушка. Ангел вообще многое знал. Только изменить ничего не мог.

Во время Великой Отечественной бабы и вовсе покой потеряли, украдкой потянулись в церковь. Таясь и озираясь, шли они к иконе Божией Матери и молились, молились…

Ещё одна девушка запомнилась, востроглазая. Платьице простенькое, рукавчик фонариком. Вроде бы ничего особенного нет, а взгляд такой: посмотрит – испепелит! И ведь комсомолка, а в церковь прийти не испугалась. Видно, уж и идти ей больше некуда было, просить не у кого. Она и молитв никаких не знала, а только твердила:

– Пресвятая Богородица, защити раба Божьего Николая, сохрани его от вражеской пули. Спаси и помилуй.

А дьякон, он уж, конечно, был не прежний, а новый, высокий и статный, всё читал поминальные записки:

– Упокой душу раба Божьего Серафима, Бориса, Павла, Олега…

Ангел вздрагивал от этих нехитрых слов. Сразу ему представлялись лица женщин, что ещё вчера вот здесь перед ним стояли. Такие разные они были: молодые и старые, красивые и не очень. И ведь все чуда ждали, верили, что пусть хоть всю землю огонь сожжёт, а Богородица возьмёт да и сохранит их любимых, ненаглядных, единственных. Представлял ангел, как читают эти женщины сухие слова похоронок, как замирают под непосильной тяжестью безмерного горя. Самому плакать хотелось, но ничего не поделаешь. Война есть война. Кому-то и погибать надо. Только всё-таки казалось, что и он, ангел, виноват во всём этом: не сберёг, не заступился.

«А как я сберегу-то? – оправдывался он. – Кто я такой, чтобы сберечь? Никому помочь не могу».

Годы шли, но ничего не менялось. Ангел по-прежнему возвышался на своём месте, всё так же слушал просьбы и даже порядком устал от них. Он уже и на прихожанок почти не смотрел. Краска на нём потускнела, местами облупилась. Сердце очерствело, стало совсем деревянным, липовым.

В церкви царил полумрак, от зыбкого мерцания свечей было дремотно. Ангел спал. Иногда только богобоязненная Марфа, старушка, прислуживающая в церкви, прикасалась к нему влажной тряпкой, снимала пыль.

– Ах, миленький ты мой, – приговаривала она, поднимаясь на табурет. С пола до резных крыльев было не дотянуться.

Проснулся ангел весной.

– Вот сюда иди, сердешная, сюда. – Марфуша подвела к иконе русую девушку в ситцевом платочке. – Казанская Божия Матушка в этом деле скорая заступница. Да не плачь. Куда направляют-то его? В горячую точку. Ну да, да. Ох уж эти горячие точки. Когда же они закончатся! Да ты помолись, легче станет.

И девушка начала молиться:

– Сохрани и помилуй раба Божьего Александра, сохрани и помилуй!

Голос у просительницы был тихий, трепетный, как ручеёк весенний:

– Сохрани и помилуй! – девушка крестилась и снова повторяла: – Сохрани и помилуй!

Ангел посмотрел вниз и встретился с её взглядом. Свечи были поставлены, молитвы прочитаны, а девушка не уходила. Она смотрела только на него, на ангела, и всё просила, всё уговаривала:

– Ну спаси его, пожалуйста, сделай хоть что-нибудь! «Да что же такое творится! – ужаснулся ангел. – Столетия пролетают, а женщины всё идут и идут в церковь. Уж их судьба и гнёт, и ломает, а они всё тянутся вереницей, всё просят и просят за любимых! Неужели не вымолили они жизнь для своих Иванов, Андреев и Владимиров? Почему не слышит их Господь? Хоть бы уж помог им кто-нибудь, донёс бы их просьбы до Бога. А я? Я ведь ангел. Пусть не настоящий, пусть липовый, но ангел ведь!»

Стыдно стало за себя, горестно. Сколько же можно спать! Ангел расправил слежавшиеся крылья. Старая краска посыпалась с резных перьев. Ангел встрепенулся, распрямился и взмыл под самый купол храма. Деревянная оболочка с глухим стуком ударилась о каменный пол.

– Родненький мой, – причитала Марфа. – Да что же случилось? Клей, что ли, рассохся? Сколько лет держался, и ничего, а тут вот те на!

Но ангел уже летел в небо. Он парил над улицей, устремляясь всё выше и выше. Только он мог долететь до Бога, донести до него сокровенные женские просьбы. Он мчался ввысь, и высь эта была бесконечна, необъятна и всепоглощающа. А с клиросов уже неслось:

Пасха. Наступила Пасха. Христос воскресе!

В этом году настоящая московская весна наступила неожиданно, будто невзначай. Зима тянулась бесконечно долго. Город терпеливо переживал морозы, вьюгу и патологическую хандру. Обыватели всё ждали и ждали естественных природных изменений, тех, что непременно к лучшему. Потемневший снег уступал место грязным лужам, дорожный гололёд – распутице… Но всюду царила прежняя унылая серость. Всеобщая надежда на счастье, подорванная авитаминозом и острыми респираторными заболеваниями, поутихла, почти совсем иссякла. И вдруг – непривычное южное тепло, солнечные брызги и дурманящий аромат цветущей вербы. А на календаре – май в самом своём зените!

Я выхожу из церковной лавки, что расположена в подвале храмовой пристройки, блаженно замираю на широком каменном пороге. Всё окружающее наполнено, даже переполнено редкой благодатью. Рядом со мною стоит и жарко дышит в лицо она – Весна. Да не какая-нибудь ветреная предвестница обновления, а истинная Весна-красна – полнокровная, румяная. Надо же было такому случиться: клейкие почки быстро выпестовали юную листву, нежная трава поднялась над землёй, омытой первыми грозами, колесо года развернулось, даря миру животворный покой и возрождение. А я, погружённая в будничную суету, заметила это только сегодня, сейчас. Поистине радостное мгновение! Настроение отличное: небо, покрытое нежной рябью перистых облаков, безмятежно-ласково, на дне кармана удачная покупка – верёвочные тесёмки для детских нательных крестиков. Даже в рыночных рядах таких днём с огнём не сыщешь, а в церковной лавке – пожалуйста: тоненькие, прочные, разноцветные!

В полуденные часы храм малолюден. На дворе тишь да покой. Только лёгкое «шурх, шурх»…

Я оглядываюсь. Нескладный детина, дворник или церковный прислужник, ломает сухие прошлогодние ветки, аккуратно складывает их в вязанку. Вид у него серьёзный, даже суровый. Этакий тургеневский Герасим – угрюмый, молчаливо-мятежный. Смотришь и не понимаешь: то ли перед тобой великий грешник, то ли – великий праведник?

Шурх, шурх…

И снова безмолвие.

Кажется, что привычная маета столичной жизни осталась где-то там, за условной чертой древней белокаменной ограды. Сытый пушистый кот мягко ступает по брусчатке, до блеска отполированной тысячами ног. Сонные нищие томятся праздностью, но всё же не покидают своих мест.

– Купи пару бутылок пива и сигареты, – командует щуплый попрошайка, протягивая деньги молодой нищенке, сидящей рядом. Я замечаю, что на его правой руке не хватает пальцев, кажется, мизинца и безымянного.

Девушка порывисто поднимается, ковыляет прочь. Она колченога. Волосы покрывает косынка: неровный клок шифона, украшенный абстрактным узором сизых и лиловых пятен.

– Winston lights! – несётся вдогонку.

Хромоножка вздрагивает. Её мягкие, красиво очерченные губы улыбаются, обнажая ряд мелких гнилых зубов. Щуплый нищенке нравится. А может быть, она дарит свою просветлённую улыбку каждому встречному?