Чтение онлайн

— Но сможешь ли ты оплатить его?

— Да, смогу. Мы больше не живем на наш доход, Малышка, — дядя часто называл ее так, — мы с твоей матерью продавали облигации и привилегированные акции.

— О. Из-за меня? Мое содержание обходится так дорого?

Вандамм засмеялся:

— Хо-хо-хо. Кажется, ты не понимаешь. Неужели не знаешь, Малышка, что происходит в этой стране? Сейчас у нас депрессия. Самая тяжелая в истории. Ты знаешь кое-что о положении на фондовой бирже, не так ли?

— Я видела курс твоих акций «Бетлехем стил» сегодня утром или вчера. Какой он, уже забыла.

— О, все эти мои акции давно проданы. И теперь это «Ю.С. стил», не «Бетлехем».

— Ну, значит, я ошиблась.

— Я рад, что ты проявляешь интерес. Нет, я избавлялся от всего, от чего только мог, и знаешь, чем занимался? Скупал золото.

— Золото? Настоящее золото, как оно называется — слитки?

— Настоящее. Монеты, когда можно их достать, слитки и несколько золотых сертификатов, но к ним у меня особого доверия нет. Знаешь, не хочу тебя пугать, но будет гораздо хуже, прежде чем станет лучше, как говорит этот человек.

— Что ты имеешь в виду?

— Объясню. Один человек, которого я немного знаю, был одним из умнейших маклеров на Уолл-стрит. Фамилию его ты не знаешь, кажется, я ни разу не упоминал ее, разве что в разговоре с твоей матерью, у тебя это не вызвало бы интереса. Этот человек шел на большой риск в ожидании высоких прибылей. В деловом центре о нем рассказывали поразительные истории. Естественно, он еврей. Знаешь, этот человек просто не мог проиграть. И был проницательным, как все евреи. Говорят, он единственный предвидел катастрофу в двадцать девятом году. Ушел с рынка в августе двадцать девятого, во время наивысшей активности. Все говорили — да ты сошел с ума. Отказываешься от миллионов. От миллионов! Конечно, отвечал он. Да, я отказываюсь от них, хочу сохранить то, что у меня есть, и, разумеется, над ним смеялись, когда он говорил, что хочет отойти от дел, сидеть в парижском кафе и наблюдать за котировками ценных бумаг. Отойти от дел в тридцать восемь лет? Ха. Эти умники из делового района никогда не слышали подобных речей. Чтобы он отошел от дел? Нет. Они говорили, что маклерство у него в крови. Он съездит во Францию, немного покутит и вернется, опять уйдет с головой в дела. Но он одурачил их. Действительно поехал во Францию и, видимо, покутил, я случайно узнал, что у него такая репутация. И они были правы насчет его возвращения, но вернулся он не так, как они думали. Приехал обратно в первую неделю ноября два года назад, сразу же после катастрофы. И знаешь, что сделал? Купил «роллс-ройс», который изначально стоил больше восемнадцати тысяч долларов, всего за тысячу. Купил большое имение на Лонг-Айленде. Не знаю точно, сколько он за него заплатил, но один человек сказал мне, что ни центом больше стоимости одного из крытых теннисных кортов, которые там были. За эти деньги он приобрел все имение, дом, конюшни, гаражи, все. Пристань для яхт. Да, чуть не забыл. Купил яхту длиной сто восемьдесят футов за восемнадцать тысяч долларов. Эту цифру я помню, говорят, он сказал, что сто долларов за фут — красная цена для любой яхты. Притом учти, имение было со всей обстановкой. А все потому, что он вовремя отошел от дел и у него были наличные. Все, что он имел, это наличность. Никому не одалживал ни цента. Ни единого ломаного цента ни под какой процент. Даже под сто процентов. Не интересуюсь, говорил он. Покупать — дело другое. Он покупал машины, дома, большие имения, яхты, картины, стоившие радия того же веса. Но одалживать деньги? Нет. Он говорил, это его способ поквитаться с теми умниками, которые смеялись над ним прошлым летом, когда он сказал, что отойдет от дел.

— Дядя, ты сказал, что знал этого человека? — спросила Глория.

— Да. Встречался с ним. У нас было шапочное знакомство.

— Где он теперь? То есть что с ним сталось?

— Вот об этом я и собирался тебе рассказать, — заговорил Вандамм. — Я наводил о нем справки месяца два назад. Недавно встретился в автомобильном клубе с человеком, которого вижу время от времени. Теперь он профессиональный игрок в бридж, зарабатывает на жизнь таким образом, но раньше работал с клиентами фондовой биржи. Мы выпили с ним по стакану пива, просто по-дружески, он знает, что я не стану играть в бридж на высокие ставки. Разговорились, и по ходу разговора было упомянуто имя: Джек Уистон, — а того человека звали именно так. Я спросил у этого друга, что с Джеком. «Ты не слышал?» — ответил он. Очень удивленно. Он думал, все знают об Уистоне. Кажется, Уистон отремонтировал яхту и отправился в кругосветное путешествие. Насколько я понимаю, с ним были несколько девиц и двое друзей. Доплыв до одного из островов в южных морях, Уистон сказал, что никуда оттуда не тронется, и отправил всех домой на яхте. Купил большую копровую плантацию…

— Я все хотела спросить, что такое копровая плантация?

— Копра? Из нее делают кокосовое масло. И…

— Мне всегда было любопытно, когда я читала рассказы в «Космополитен»…

— И Уистон тоже, должно быть, занялся этим, так как это был один из голландских островов. Говорили, что Уистон утратил веру в большие государства. Большие страны обречены на крах, сказал он. Тогда была такая тенденция. В мире не было ни единой большой страны, которая не оказалась бы в затруднительном положении, но взять любую маленькую страну, как Голландия, Бельгия, Дания, они переживали депрессию лучше любой большой страны. Как я слышал, он сказал, что ему тогда шел тридцать девятый год, он обладал хорошим здоровьем, вполне мог рассчитывать как минимум на двадцать лет активной жизни и не хотел, чтобы его забили насмерть или застрелили в будущем, тридцать втором году.

— Как?

— Это его теория. В будущем году у нас президентские выборы, и нужно ждать революции.

— Ерунда.

— Ну, не знаю. Многие люди воспринимают это всерьез. Многие думают, что грядет перемена. Похоже, президентом может стать Эл Смит или Оуэн Д. Янг. Известный демократ. Но пойдут ли дела лучше? Сомневаюсь. Должно быть, у Гувера есть что-то про запас, или дела пойдут гораздо хуже, чем теперь.

— Но ты сказал — революция. Какого рода? Ты имел в виду радикалов? Я знаю, они болтают без умолку, но предпочту Гувера — ну, пусть не Гувера, только не хочу, чтобы страной правил кто-то из этих типов. Я встречала кое-кого из них на вечеринках. Они отвратительны.

— Да, но как быть с фермерами? Они недовольны. Как быть с Питтсбургом, где закрылись все большие заводы? Не знаю, когда все это кончится. Я стараюсь обеспечить тебя и твою мать как можно лучше, поэтому при каждой возможности обращаю все в золото.

— Ты не химик. Ты алхимик, — сказала Глория.

— Ах-ха-ха-ха. Блестяще. Отличное чувство юмора, Малышка.

— Ужинать, оба, — позвала мать Глории.

— Я готов, — отозвался Вандамм. И прошептал племяннице: — Потом поговорим отвоем отдыхе.

В тот вечер Лиггетт сказал Эмили, что они с Кейси обходили бары, занимаясь сыском. Подвернулся старый враг Кейси, и началась драка.

На другой день он сказал ей правду, утаив только имя девушки.

Проснулся он скованным отболи, понимая, что ему предстоит тяжелое испытание. Это совершенно не походило на то чувство, которое он испытывал на войне, когда вечером всегда знал, что наутро будет артобстрел и опасность атаки; это больше походило на нервозный страх в то время, когда он начал заниматься греблей в колледже. День гонок тянулся долго — гонки начинались в предвечернее время — и был полон хлопот, но потом, около полудня, начинали появляться докучливые выпускники, любители пощупать мускулы, подобострастные болельщики, и начало гонок казалось чуть ли не счастливым избавлением. Нет, это больше походило на тот случай, когда он заразился гонореей и заставил себя идти к врачу, совершенно не представляя, каким будет лечение. Разумеется, он знал мужчин, столкнувшихся с той же проблемой, но был уверен, что его случай особый, и никому не говорил о своей болезни. Это утро походило на тот случай и на то время, когда он два с половиной года избегал зубного врача. Его не покидало сознание, что предстоящая неприятность представляет собой то, что он сам должен заставить себя сделать, что это в его руках, заставить его сделать это никто другой не мог.

Лиггетт думал, что проснулся рано, задолго до Эмили, но когда он издал похожий на вздох стон, она уже стояла у кровати, прежде чем его глаза открылись полностью. Эмили спала в шезлонге, который принесла в его комнату. Первой его гневной мыслью было — она сделала это в попытке подслушать, что он скажет во сне, но ее поведение и слова разубедили его:

— Дорогой, что такое?

Лиггетт поднял на нее взгляд и надолго задержал его.

— Поспи еще, дорогой. Сейчас десять минут шестого. Может, принести тебе что-нибудь? Грелку?

— Нет. Ничего не нужно.

— Тебе больно? Болят места, куда тебя били?

— Кто меня бил?

— Эти люди, друзья Кейси. О, бедняжка. Ты не пытался двигаться. Ты еще не знаешь, что получил травмы. Ну и не пытайся. Дорогой, тебя сильно избили. Может, лечь к тебе в постель? Буду греть тебя, не причиняя боли. Окно не закрыть? Поспи еще, если сможешь.

— Пожалуй, посплю, — сказал он. Потом спросил: — А ты?

— О, обо мне не беспокойся. Я все равно просыпаюсь примерно в это время. Девочки проснутся минут через сорок.

— Я не хочу их видеть.

— Конечно. Я не пущу их сюда. Ты спи. Я отключу звонок.

Она имела в виду звонок на кухне, соединенный проводом с кнопкой у его кровати, которым никто никогда не пользовался.

Эмили предложила лечь к нему в постель и тут же продолжила разговор, так как он не принял ее предложение. Больше она предлагать не станет. Она сделала бы все, что он хотел, а ему не хотелось, чтобы она лежала рядом.

Она пошла к себе в комнату. Почту — «Таймс» и «Трибюн» — еще не принесли. Читать книгу в такую рань представлялось чем-то нелепым, как есть на завтрак мороженое. Подумала, что можно принять ванну, но и для этого время было слишком раннее — вода хлестала из широкого крана с таким шумом, что он мог нарушить сон девочек. Этот шум был источником невысказанного недовольства. Эмили собиралась что-нибудь предпринять в связи с ним, но кран представлял собой одну из тех вещей, которые заставляли ее винить себя в том, что она плохая домохозяйка; одну из тех вещей, которыми Эмили не занималась, потому что вещь находилась в удовлетворительном рабочем состоянии, о возможности улучшения она вспоминала лишь изредка. Думая о девочках, Эмили пошла к ним в комнату.