Чтение онлайн

— Нет. — Глория была готова упомянуть Лабби Джо, негритянского заправилу, упоминания имени которого было достаточно, чтобы вызвать почтение у большинства чернокожих. Но было бы трудно объяснить, откуда она знает Лабби Джо, а оставлять это без объяснений было нельзя. Ее разозлила невозможность начать то, чего не могла докончить, особенно то, что доставило бы ей удовольствие, — нагнать страху на Элси. — Куда ты девала свертки?

— Отнесла наверх, в вашу комнату.

— Подлиза! — невольно вырвалось у Глории.

Она поднялась наверх и принялась примерять новую одежду, но тут вошла Элси с тряпкой для вытирания пыли в руке.

— Вам звонил какой-то мужчина. Оставил вот этот номер.

— Дьявол тебя побери, черная дрянь! Почему не сказала сразу, когда я вошла?

— Забыла.

— Пошла вон!

Глория позвонила на частный коммутатор и назвала оставленный Элси добавочный номер. Ответа не последовало. Коммутатор находился в отеле «Билтмор». Оттуда могли звонить многие, но этот звонок мог быть только от Лиггетта. Она сидела полуодетая, слишком взбешенная, чтобы бранить Элси, ненавидя всю негритянскую расу, ненавидя себя и свое невезение. Через пять минут позвонила снова. Вполне возможно, что абонент в первый раз был в туалете. На сей раз она попросила передать, что звонила. «Просто скажите, что звонила Глория. Этот человек поймет». Сидя в своей комнате, она услышала, как парадная дверь закрылась плотно, но почти бесшумно, как закрывала ее мать. Глория позвала ее наверх.

— Определенно становится жарче. Когда ты вернулась? Эдди в самом деле работает?

— Мама, я больше не могу терпеть. Уволь Элси. Сегодня же.

— Почему, что она сделала?

— Мне оставили очень важное сообщение, а она забыла о нем и передала мне только сейчас, и, конечно же, когда я позвонила, этот человек уже ушел.

— Нуты же знаешь, что у Элси много дел. Ей приходится…

— Ты можешь найти сколько угодно черномазых, которые будут работать вдвое больше и не забывать таких простых вещей. Меня от нее воротит. Ленивая…

— Ну нет. Она не ленивая. Элси хорошая работница. Признаю, у нее есть недостатки, но, Глория, она не ленивая, нет.

— Да! Она отвратительная, и я хочу, чтобы ты ее уволила. Я настаиваю!

— Ну, не выходи из себя так из-за какого-то телефонного сообщения. Если оно важное, тот человек, кто бы он ни был, позвонит снова. Кто звонил, и почему это так важно?

— Слишком долго объяснять. Я хочу, чтобы ты уволила Элси, и все. Не уволишь, пожалуюсь дяде Биллу. Не буду здесь жить.

— Ну, знаешь, если Элси делает что-то плохо, это не причина грубить мне. Кажется, ты слишком часто заходишь слишком далеко. Так не годится. Разъезжаешь повсюду, делаешь что вздумается, не ночуешь дома, ведешь Бог весть какую жизнь, а мы разрешаем тебе, потому что… знаешь, я иногда удивляюсь, почему мы это разрешаем. Но нельзя приходить и поднимать шум на весь дом из-за какой-то мелочи. Если ты не способна оценить все, что мы для тебя делаем…

— Не хочу слушать.

Глория ушла в ванную и заперлась. Там был туалетный столик с трехстворчатым зеркалом и много света. Даже на передней части выдвижного ящика было зеркало, и всякий раз, замечая его, она думала о неизвестном человеке, который прикрепил его там, что у него или у нее было на уме: какой цели могло служить зеркало на выдвижном ящике, на такой высоте? То есть какой еще цели? Зеркало отражало тело как раз там, где начинаются ноги. Другие женщины смотрели на себя так же много, как она, или что? Да, видимо, смотрели, и это была не такая уж неприятная мысль. Теперь Глории хотелось быть такой, как другие женщины. Ей не хотелось быть не похожей ни на кого на свете. Не хотелось быть бросающейся в глаза девушкой, неспособной ладить со всем остальным миром. День начался хорошо, потом приехала Анна, и ее радость за Анну не продержалась и часа; ей стало скучно с Эдди, поистине ее лучшим другом; она нагрубила Элси и поссорилась с матерью. Почему дням нужно начинаться хорошо, если они заканчиваются так грустно? Для того чтобы вызвать у тебя ложное чувство уверенности, какой-то гневный жестокий Бог дарит надежду, что день будет хорошим, а потом — на тебе! Она четыре раза получила это «на тебе!». Так что же значит начало дня с ощущением, что он будет хорошим? Или, может, это делает какой-то милосердный Бог? Навевает тебе хороший сон ночью и тем самым создает хорошее настроение в начале дня, так как знает, что день будет тяжелым и тебе потребуется весь твой оптимизм. А как, собственно говоря, быть с Богом? Она давно не думала о Боге. С понедельника начнет думать снова, так как заметила у верующих одну особенность: они сердечнее тех, кто не верит в Бога. У них бывают скверные времена, но бывают и хорошие. Католики. Католики больше веселятся на вечеринках, чем все остальные. Бродвейская публика в основном католики и евреи, и, кажется, у них веселая жизнь. Во всяком случае, у католиков. Евреи — те как будто никогда по-настоящему не веселятся. Они рисуются, когда им положено веселиться. Как итальянцы. Тут Глория сменила в своей классификации католиков на ирландцев. Людьми, которые как будто лучше всех проводили время, насколько она могла заметить, были ирландские католики, которые не ходили в церковь. Некоторые из них исповедовались раз в год, а потом начинали все снова. Глории это казалось неправильным, если собираешься иметь подлинную веру, но исповедь определенно облегчала душу этим католикам. Она решила, что хочет пойти в католическую церковь и исповедаться. Какая это будет история, если она расскажет священнику все, что может. Вечеринка, на которую она отправилась, полагая, что ее устраивает актриса, оказалась гангстерской, все девицы там были танцовщицами из варьете, гангстеры привязали к рукам одной девицы простыни и вывесили ее, совершенно голую, в окно двадцать первого этажа, а когда втянули обратно, приняли за мертвую. Все танцовщицы спешили напиться, они боялись оставаться трезвыми и боялись заикнуться об уходе. Две девственницы. Карлик. Совсем юные и самые жестокие из шайки, никогда не улыбавшиеся, если не мучили кого-то. Глория вспомнила, как испугалась, потому что тот молодой человек не сводил с нее глаз, но адвокат, пришедший с ней на вечеринку, сказал главарю, что она с Парк-авеню, и главарь получал удовольствие от мысли, что вечеринка ее шокирует. Так оно и было. Она бывала на разгульных вечеринках, но эта была даже не разгульной: эта запомнилась жестокостью. Глория оглядела ванную, и это навело ее на мысль о Риме. Рим не видел таких вечеринок. В Риме не было электрического света, шампанского, телефона, тридцатиэтажных жилых домов и вида ночного Нью-Йорка, саксофонов и пианино. Вот она, обычная городская девушка, но, пожалуй, не видела только львов и христиан, и, видимо, побудь в этой компании подольше, увидела бы и это. Глория с трудом заставила себя отбросить эти мысли. Они были для нее такими реальными, что мать должна была слышать их. Открыла дверь ванной. Мать ушла.

Глория решила уехать. Одна. Обдумать все. Открыла ящик стола, где держала деньги, насчитала больше тридцати долларов. Куда ехать с тридцатью долларами, не прося ни у кого больше денег? Это место, то место, нет, нет, нет. Потом да: в половине шестого она могла сесть на пароход до Массачусетса. «Сити оф Эссекс» отходил в пять тридцать. Денег ей хватит на поездку туда и обратно, еду, чаевые, журналы. Она возьмет с собой самые необходимые вещи.

— Мисс Глория, телефон.

Это Элси снизу.

«Сити оф Эссекс» был построен в конце восемьсот семидесятых годов, и хотя это было еще довольно прочное судно, конструкторы его ориентировались на вкусы людей, не похожих на нынешних. При всей разнице во вкусах, граждане республики при администрации Резерфорда Берчарда Хейса [44] особенно отличались от граждан времен Гувера отношением к солнцу. Когда «Сити оф Эссекс» строился, американцы, путешествующие на океанских и каботажных пароходах, любили находиться в тени или по крайней мере не испытывали желания подниматься с одной палубы на другую, чтобы позагорать. Поэтому верхняя палуба «Сити оф Эссекс» была чуть побольше крыши столовой. Вокруг этой крыши, позади рулевой рубки, шел узкий мостик.

Если бы в настоящее время вкладывали столько денег в постройку судна, то устроили бы на верхней палубе место, где люди в хорошую погоду могли бы сидеть и лежать под солнцем. По краю палубы непременно бы установили надежные поручни. Они были бы достаточно высокими и крепкими, чтобы выдержать обычную нагрузку.

Однако «Сити оф Эссекс» был построен в конце восемьсот семидесятых годов, и какими бы забавными ни находили пассажиры искусные украшения и обстановку столовой, они не могли с похвалой отозваться о поручнях на верхней палубе этого старого колесного парохода. Поручни были слишком низкими; это было опасно.

Но Уэстона Лиггетта, находившегося на нижней палубе, меньше всего беспокоили поручни на верхней. Больше всего его волновало, находится ли Глория на борту, имелись и другие, более легкие, поводы для волнения. Неделю назад у него был дом, а теперь только номер в отеле. Он до безумия увлекся девушкой, годившейся по возрасту ему в дочери (Лиггетт не назвал бы это любовью: для этого он был слишком зол на нее). У него были основания полагать, что девушка находится на борту этого старого корыта, но полной уверенности не было. Более того, он не хотел предпринимать никаких шагов для того, чтобы это выяснить. Не хотел спрашивать эконома (он не желал иметь ничего общего с экономом, человеком с покатыми плечами и аккуратно подстриженными усиками; худощавый, с манерой держать сигарету между двумя пальцами, он сразу же наводил на мысль об увядающем мужчине, некогда имевшем у женщин большой успех, — такой человек, несомненно, проникнется гнусной подозрительностью при любом вопросе о молодой женщине, довольно высокой, хорошо одетой, примерно двадцати двух лет). Не хотел спрашивать стюарда или кого бы то ни было, поднималась ли на борт такая женщина. Возможно, в тайниках сознания Лиггетта весь этот и предшествующий день существовало сильное сомнение, что его брак пришел к концу. Образ мыслей женатого человека не меняется так быстро, если брак длился достаточно долго, отсюда и предосторожности, которые он принимал: звоня Глории, не назвался, потому что зарегистрировался в отеле под именем Уолтер Литтл. Заказал место на «Сити оф Эссекс» под именем Уолтер Литтл (инициалы были те же, что подлинные). Пытаясь дозвониться до Глории, он не назвал вымышленного имени, так как боялся, что она не станет перезванивать какому-то Уолтеру Литтлу. Не назвал и настоящего имени, так как был почти уверен, что она не станет звонить какому-то Уэстону Лиггетту. Отсюда все предосторожности до того, как сесть на пароход, и после посадки. На борту «Сити оф Эссекс» он не хотел, как мысленно выражался, раскрывать карты.

Лиггетт был совершенно уверен: Глория не подозревает, что он на борту. Она не знала, где он. Он находился в своем номере, когда она позвонила, но умышленно не ответил. Из отеля он больше никому не звонил, и поэтому было логично предположить, что любой звонок будет от Глории. Поначалу он не понимал, почему не отвечает, но как только телефон перестал звонить, поздравил себя с ловким ходом. Раз Глория звонила, значит, она дома. Могло статься, что она позвонила домой, чтобы узнать, нет ли для нее сообщений, но это было маловероятно. Скорее всего она звонила ему в отель из дома. Действуя по наитию, продолжая свой ловкий ход, он доехал на такси до квартала, где жила Глория. Машину отпустил. Он собрался быть терпеливым. Решил, что раз Глория дома, прождать, если понадобится, десять часов, пока она не выйдет. Купил две газеты в киоске в конце квартала и, поглядывая на часы с важным видом, чтобы каждый, увидевший его, подумал, что у него назначено свидание, стоял с газетами — одной развернутой, а другой сложенной и засунутой под мышку. Ждать ему пришлось недолго. Меньше чем через десять минут после того, как — по его мысленному выражению — он начал свое бдение, появилась Глория с сумкой. Он прятался от нее, пока она не села в такси. Лиггетт сел в такси на другой стороне улицы. Делал вид, что никак не решит, куда ехать (так оно и было, пока машина Глории не тронулась). Потом, увидев, что она сворачивает на улицу с односторонним движением, велел водителю ехать по ней, пока он не решит куда. Решение пришло само собой. С этой улицы такси Глории свернуло на другую, тоже с движением в одну сторону, шедшую, как и первая, на запад. Он последовал за этой машиной и видел, как Глория вышла у причала пароходной компании «Массачусетс энд Род-Айленд». Проехал еще несколько кварталов, вылез из машины и взял другое такси до причала, дав Глории время подняться на борт. Он знал довольно много о судах этой компании, так как плавал на них много раз, когда Эмили проводила лето со своей семьей в Хайяниспорте. Знал, что они никогда не отчаливают ровно в пять тридцать и он при желании может сесть на «Сити оф Эссекс» в последнюю минуту. Такого желания у него не возникло, так как в предпоследнюю минуту ему пришла мысль, едва не заставившая прекратить это преследование: что, если Глория отправляется в плавание с каким-то другим мужчиной? С каким-нибудь дешевым типом, раз он отправляется в такое путешествие. Дешевое, обыденное. Хуже, чем в Атлантик-Сити. Лиггетт чуть было не ушел, но потом подумал — какого черта? Если дело обстоит так, сейчас самое время это выяснить, если нет — представится прекрасная возможность поговорить с ней, заставить внять доводам относительно манто и прочих вещей, которые он хотел с ней обсудить. Ощутил себя слабым, беспомощным при мысли, насколько его жизнь зависит от ее согласия. Всего лишь ее согласия. Возможно, прихоти. Сейчас она может отказаться оттого, что приняла бы на будущей неделе. Очень многое зависело от ее согласия, а ее согласие очень во многом зависело от его подхода. Если угрожать, она может послать его подальше, но если подойти должным образом, то можно уговорить ее на все, что угодно. И в числе прочего у него появилось неодолимое желание уговорить Глорию провести с ним эту ночь. Поэтому, поднявшись на борт «Сити оф Эссекс», Лиггетт решил притаиться, а после ужина поговорить с ней, посмотреть, что получится. Он надеялся, что она не из тех, у кого начинается морская болезнь в заливе Лонг-Айленда.

На пароходе «Сити оф Эссекс» есть узкое пространство, опоясывающее все бортовые каюты, за исключением четырех по обоим бортам. На правом и левом бортах есть по комплекту из четырех кают, и читателю следует иметь в виду, что, путешествуя на «Сити оф Эссекс», занимать их ни в коем случае не следует. Эти неудобные каюты находятся перед кожухом, покрывающим по бокам колеса, которые приводят в движение судно. Лиггетт занимал одну из таких кают.

Делать было нечего, кроме как сидеть и смотреть в иллюминатор. Каюта была очень тесной, Лиггетт сидел на маленьком табурете, положив локти на подоконник, и курил сигареты. Пиджак он снял, чтобы чувствовать себя удобнее, и там было не так уж плохо, если смотреть в иллюминатор. «Сити оф Эссекс» довольно быстро идет вниз по Норт-Ривер и вверх по Ист-Ривер, под мостами, мимо (Лиггетт занимал каюту по левому борту) заброшенных муниципальных пристаней на Ист-Ривер, никому не известных трамповых судов, пришвартованных севернее Бруклинского моста, мимо района севернее Митчел-плейс, занятого домами на Бикмен- и Саттон-плейс, которые Лиггетт знал, — в них жили люди, которых он знал. Когда пароход приблизился к мосту Куинсборо и прошел под ним, он догадался об этом по шуму. Там стоял громкий, истеричный шум тысяч стоящих пассажиров и автомобилистов, спешащих домой в свои хибары в округах Куинс и Нассау. На всем пути вверх по реке и особенно возле Адских ворот Лиггетт думал о том, какая тяжелая работа быть мэром Нью-Йорка. Все работники доков, полицейский на Экстериор-стрит, больничные служащие, полицейские из водного отдела, люди, работающие на Велфер-Айленде (которого Лиггетт, разумеется, не видел), больничные служащие на одном из островов и истребители крыс на другом, женщина, вынужденная жить на принадлежащем городу острове, так как была распространительницей тифозной лихорадки, управлявшие паромами, ремонтники, работавшие под одним из мостов, — их было достаточно, чтобы образовать большой (и, возможно, отвратительный на вид) город. И все они знали единственное имя — Джеймс Дж. Уокер.