Чтение онлайн

— Мне наплевать, если я сейчас умру, а тебе?

— Тоже. Только я хочу жить. — Лиггетт все лето вел на листке бумаги подсчеты финансовых договоренностей для получения развода с Эмили. — Послушай, выходи за меня замуж.

— Нет, дорогой. В браке нам будет плохо. Особенно мне. Но я знаю, что до конца жизни, всякий раз при встрече мы будем смотреть в глаза друг другу и видеть то же, что сейчас, — ничто не сможет помешать нам, так ведь?

— Не сможет. Ничто.

В следующий раз Лиггетт увидел ее два года спустя в Париже. За это время у него сменилось десять любовниц, а Марта состояла в связи с русским белогвардейцем-таксистом. Им даже не нужно было рвать отношения, потому что, когда их глаза встречались, в них почти не было узнавания, тем более любви.

Прошел слух, что Лиггетт распутничал, но если какая-нибудь добрая подруга и сказала об этом Эмили, та никак не среагировала. Он был сравнительно осторожен, избегал интриганок. Среди женщин, с которыми он спал, была англичанка из сословия пэров, наградившая его гонореей, или язвой желудка, как она тогда называлась. Эмили он сказал по секрету, что, кроме язвы, у него грыжа, и та смирилась с этим. Она смутно представляла себе, что такое грыжа, но знала, что это не тема для застольных разговоров. Эмили была настолько нелюбопытной, что Лиггетт мог держать дома принадлежности для лечения.

Кстати, доктор Уинчестер не купил марки. Честный маклер отговорил его.

Лиггетт обратился к жене:

— Вы возвращаетесь в город сегодня вечером или завтра утром?

— Приедем во вторник утром. Завтра у девочек свободный день.

— Почему?

— Кто-то из детей заболел дифтерией, школу окуривают, — сказала Рут. — Домой не вернешься?

— Хотелось бы не возвращаться. Я собирался заняться лодкой. Но мне нужно вечером вернуться в город, так, может, ты, Бар, Фрэнни и мисс Рэнд возьмете завтра малярные кисти и приметесь за работу?

— Простите, я буду умирать со смеху, — сказала Рут.

— Я прощу, если простят другие, — ответила Барбара.

— Ты осмотрительна и знаешь это, — заметила Рут.

— Девочки? — произнесла Эмили.

— Давай сохраним Плазу, — сказала Изабелла Стэннард.

— Нет. Я за то, чтобы ее взорвать, — отозвался Джимми.

— Что?

— Оставь, дорогая. Это того не стоит.

— Что не стоит чего?

— Давай, пожалуйста, вернемся к тому, что ты сказала вначале. Сохраним Плазу. Ладно, давай сохраним. Сохраним для чего? Хочешь пойти в другое место?

— Думаю, нам следует туда идти, когда захочется этого.

— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Мне уже хочется. Хотелось до того, как увидел тебя. Хотелось в твоей квартире, и тебе тоже…

— Нет, не совсем. Вспомни, я оделась для поездки за город. Думала, мы прокатимся.

— М-м. Ладно, в таком случае куда? — спросил Джимми.

— Давай пойдем по Пятой…

— Пока не выйдем к Чайлдсу на Сорок восьмой улице.

— Хорошо, — сказала Изабелла. — Меня это устраивает.

— Я так и подумал.

— Можно пойти в «Двадцать одно».

— Сегодня воскресенье.

— Разве они не работают по воскресеньям? Я уверена, что как-то была там в воскресный день.

— Знаю, что была. Но не в этот час. Сейчас слишком рано, дорогая. Слишком рано. Они открываются где-то около половины шестого.

— По-моему, это что-то новое.

— Когда те же самые люди находились на Западной Сорок девятой улице, сорок два, у них существовало то же правило относительно воскресенья. Теперь они располагаются на Западной Пятьдесят второй улице, двадцать один, и правило у них прежнее. Те же люди, то же правило, места разные.

— Вот еще одна из таких шляпок, — сказала Изабелла.

— Каких?

— Не видел? По-моему, они довольно красивые, но не знаю, покупать такую или нет. Эти шляпки. Ты не заметил женщину, которая прошла мимо с мужчиной, похожим на иностранца? Она курила сигарету.

— Ей за это платят.

— Платят?

— Да, платят. Я прочел об этом в колонке Уинчелла…

— Ты перескакиваешь от темы к теме, как горный козел со скалы на скалу…

— От пропасти к пропасти и обратно…

— Знаю, можешь не продолжать. Почему ей платят?

— Кому, мой ягненочек, моя лапочка?

— Этой женщине. Которая была в такой шляпке. О которой я заговорила. Ты сказал, Уолтер Уинчелл пишет, что она получает деньги.

— А, да. Ей платят за курение на Пятой авеню. Уинчелл писал об этом в своей колонке после пасхальной манифестации. Они стараются популяризировать курение на улице среди женщин…

— Ничего не выйдет.

— Ничего не выйдет, если… Привет, привет.

Джимми поздоровался с мужчиной и женщиной.

— Кто они? Видишь, у нее такая же шляпка. Довольно привлекательная женщина. Кто она?

— Манекенщица у Бергдорфа Гудмена.

— Она француженка?

— Такая же, как ты…

— Во мне больше французской крови, чем ты думаешь.

— Больше, чем у меня. Она — тебе все еще интересно? — еврейка, а он адвокат, бродвейский адвокат по бракоразводным делам. Тип, о которых читаешь в бульварных газетах по утрам в понедельник. Он сообщает конфиденциальные сведения редакторам отделов городских новостей в «Ньюс» и «Миррор» и получает бесплатную рекламу на третьей полосе. Речь идет, разумеется, о его клиентах, но в третьем абзаце печатаются его фамилия и адрес. Уинтроп С. Солтонстолл, Бродвей, номер сорок какой-то.

— Хм. Уинтроп Солтонстолл не еврейское имя.

— Это ты так думаешь.

— Тогда, видимо, она добивается развода — хотя, возможно, просто его знает.

— Совершенно верно. Ты делаешь успехи.

— Мне всегда хотелось побывать на службе в соборе Святого Патрика.

— Как это понять — на службе? Имеешь в виду мессу?

— Да, пожалуй.

— Ладно, как-нибудь свожу тебя. Мы обвенчаемся в этом соборе.

— Это угроза или обещание?

Джимми остановился.

— Послушай, Изабелла, сделаешь мне одолжение? Большое одолжение?

— Не знаю. Какое?

— Будешь оставаться бринморовской [11] девушкой, благовоспитанной, привлекательной, помнящей о том, чему тебя учил Лейба, вежливой, тактичной…

— Да, да, и что?

— И оставишь жаргонные вульгарности мне? Когда захочется заговорить на жаргоне, отпустить остроту, подавляй этот порыв.

— Но я не отпускала никаких острот.