Чтение онлайн

– Как? Один? А где же краля-то наша?! – тотчас же раздался ее крикливый голос, как только она завидела приближающегося мужа.

Егор Степанович молча откинул полость, влез в сани и, высоко приподняв воротник своей шубы, крикнул кучеру: «Пошел!» Он был не в духе, и жена по опыту знала, что в такие минуты лучше было не разговаривать с ним. «Ишь ведь как злится, что эта капризница не поехала с нами!» – не без злорадства подумала Анна Никитична, однако женское любопытство взяло верх, и она снова спросила:

– А где же наша краля-то?

В голосе жены зазвучали насмешливые нотки, что всегда особенно раздражало мужа.

– Ирина Петровна не желает ехать в санях, она вернется позднее в город пешком, – сердито процедил Лабунов, очень довольный, что воротник шубы окончательно скрывал в эту минуту его лицо от жены.

– Пешком, позднее? Да никак она совсем ошалела, сумасшедшая девчонка! A обед, обед-то как же у Синяева?! – Анна Никитична недоумевала. – Это еще что за новые капризы, да неужто же нам теперь всем ее ждать прикажете?!

– Успокойтесь, пожалуйста, вас никто не просит ждать; Ирина Петровна не желает обедать! – снова и еще более сердито процедил Лабунов, стараясь как можно скорее прекратить этот неприятный для него разговор.

Но Анна Никитична не унималась, она была слишком возмущена. Не хочет обедать, извольте видеть!

– Нечего сказать, хороша смиренница-то ваша! Поминальный обед по родной тетке справляем, а она и присутствовать на нем не желает! Хотя бы уж о нас подумала, ну что теперь знакомые скажут? Мы считаемся ближайшими родственниками покойницы, без мала на двадцать персон у Синяева обед заказали, шутка ль, сколько людей наберется, а ей и горя мало! Вам бы беспременно следовало сказать ей, Егор Степанович, что так, мол, нельзя-с, сударыня, неприлично-с, добрые люди осудят!

– Да что я, на аркане, что ли, матушка, должен был притащить ее! – рассердился наконец Лабунов и даже весь побагровел под воротником своей шубы. – Ну, не хочет обедать с нами, и не надо, и баста; не мы ее воспитали и не нам за нее ответ давать перед людьми!

Егор Степанович был страшно зол, но только сдерживался. В сущности, он разделял в душе мнение своей супруги и так же, как и она, находил по многим причинам неудобным отсутствие сегодня Ирины у Синяева; однако из самолюбия он не хотел сознаться в этом жене, заранее предвидя, что она начнет сейчас же обвинять его в потакании капризам хорошенькой девушки, которая действительно начинала ему все более и более нравиться.

Некоторое время супруги ехали молча, и каждый из них был занят своими собственными соображениями, но Анна Никитична не умела долго молчать, и к тому же ей нужно было сорвать свою злобу до конца.

Первоначальное волнение ее понемногу улеглось, но прежнее недовольство «своенравной девчонкой», как она мысленно называла Ирину, осталось, и она снова принялась говорить, но на этот раз невольно впадая в тот слезливо-жалобный тон, который еще более раздражал ее мужа.

– Ну что же, пусть будет по-вашему, Егор Степанович, вам лучше знать, только вот что я вам замечу: уж если Иринушка теперь, на первых порах, так сказать, нисколько не стесняется с нами и свой характер показывает, то что же это будет потом, когда она у нас в доме совсем поселится? Вам-то оно, пожалуй, и все равно, Егор Степанович, мужчины до всего не доходят; ну а посудите сами, каково мне-то бедной тогда терпеть все ее капризы, да прихоти, да ломания, каково мне…

Егор Степанович не дал докончить жене, резким движением откинув воротник, он порывисто обернулся в ее сторону и проговорил каким-то сдавленным, изменившимся голосом, пытливо и значительно вглядываясь в ее лицо:

– Ну а что же, по-вашему, нам бы следовало ее теперь того-с, на улицу, значит, так, что ли, Анна Никитична?

Он произнес эти последние слова с особенным ударением, и ехидная, почти жестокая улыбка на минуту исказила его некрасивое бледное лицо.

Анна Никитична как-то съежилась и сразу замолкла.

Очевидно, на этот раз она поняла мужа. Да, действительно, он был, к сожалению, прав. После всего им, именно им, теперь нельзя было прогонять от себя Ирину, и волей-неволей ей приходилось мириться в будущем с присутствием в ее доме этой странной, красивой и столь ненавистной для нее девушки!

Маленькая деревянная калитка в воротах кладбища бесшумно захлопнулась за Ириной, и наконец-то она могла свободно вздохнуть, очутившись теперь совсем одна за его высокой белой стеной.

«Слава богу, уехали!» – подумала молодая девушка, невольно прислушиваясь к шуму отъезжающего экипажа Лабуновых.

Ей так хотелось быть подальше от этих людей. Она нарочно решила вернуться домой пешком.

Стоял ясный солнечный день в начале марта, когда между могилами еще виднелись сугробы снега, но в воздухе уже пахло весной, и воробушки громко и весело чирикали, перелетая целыми стаями с места на место или чинно усаживаясь на высоких памятниках и колокольне.

Ирина медленно пробиралась между могил по деревянным мосткам, ведущим под гору, где кладбище оканчивалось довольно глубоким рвом, весной и осенью переполненным мутной водой.

Тут было очень сыро, и этот участок считался более дешевым; обыкновенно здесь ютились могилы бедняков, между тем как богатые люди предпочитали хоронить своих родственников вверху, поближе к церковной ограде.

Ирина остановилась почти у самого рва, около свежей могилы, засыпанной рыхлой землей, на которой там и сям были разбросаны несколько чахлых венков из еловых ветвей и сухих бессмертников.

Рядом с ней виднелась и другая могила, покрытая глубоким снегом. Посреди нее возвышался простой деревянный крест с почерневшей от времени медной доской. На доске было вырезано: «Дарья Михайловна Фомина, скончалась тогда-то…»

Молодая девушка тихонько опустилась на скамейку около этих двух могил и глубоко задумалась… Вся ее серенькая, невзрачная жизнь пронеслась перед ней.

Ей вспомнилось ее раннее счастливое детство в родном городе, знакомство и дружба с Левой и первое серьезное горе после его отъезда в Петербург.

Но, господи, как давно, как давно все это было! Эти воспоминания казались теперь Ирине только каким-то далеким, чудным сном. С тех пор прошло восемь лет, целых восемь лет, в течение которых она ни разу больше не встречалась со своим другом детства. Спустя несколько месяцев после его отъезда в Петербург в судьбе маленькой Ирины произошли серьезные перемены.

Дарья Михайловна последнее время часто жаловалась на какую-то общую слабость и была вынуждена по совету врачей бросить свои уроки гимнастики, приходилось искать другие занятия. Одна пожилая дальняя родственница в Витебской губернии предложила ей поселиться у себя вместе с Иринкой в качестве заведующей хозяйством. Родственница эта, Авдотья Семеновна Тулыпина, была богата, бездетна и давно уже тяготилась своим одиночеством.

Дарья Михайловна согласилась; и вот в один прекрасный день Иринка, отправляясь в дорогу с матерью, в последний раз обнимала свою бабусю.