Чтение онлайн

Партизаны засмеялись.

– Ничего, Павлик, - утешила Альжбетка.
– Не сразу… Поводишь и научишься. Не так уж и трудно.

С этой минуты Павла охватил азарт. Он захотел во что бы то ни стало научиться водить кукол. Ощущение было знакомым. Бывало в цирке они с Петькой "заболевали" трюком, тренировались до изнеможения. Мама запрещала перегрузки, а папа подначивал. "Ничего Гертруда, пускай стараются. Всякое старание на пользу".
– "Но мошно и сломаться", - возражала мама. Папа только смеялся: "Эти не сломаются. Упорства у них хватит.

И упорства хватало.

Такой же азарт появился и теперь. И Павел рад был ему. От кукольного туловища вверх шел металлический стержень, за него-то и приходилось держать тяжелую куклу. По сути дела на весу. Рука скоро затекала, каменела. А другая подергивала нужные веревочки. Павел менял руки, затекшая путала концы. Кукла несуразно дергалась. Только разберешься с веревочками, начнешь привыкать, уже рука затекает. Поменяешь - и начинай все сначала.

Альжбетке нравилось упорство, с каким Павел овладевал куклами. И восторгало его умение говорить на разные голоса.

– Да ты прирожденный артист, Павлик!
– как-то воскликнула она.

– А я и есть артист.

– Как это?
– удивилась Альжбетка.

– Я ж в цирке выступал до войны.

– В цирке?

– Ну да!… На лошади скакал. Акробатический этюд работал с братом, с папой и мамой.

– Серьезно?
– не поверила Альжбетка.

Вместо ответа Павел прошелся на руках, сделал несколько фляков, прокрутил арабское колесико. Хотел было сделать сальто-мортале, но в последний момент испугался, что не получится. Отвык он от акробатики. Не до нее было эту зиму. Да и негде тренироваться. Не в снежных же сугробах в горах!

Альжбетка восторженно захлопала в ладоши. В это время появились Серега и Франек. Они очень подружились, говорили на какой-то невероятной смеси русского, белорусского и словацкого, подкрепляя чуть не каждое слово жестами. Серега даже начал учить любознательного Франека работе с радиостанцией.

Франек сказал весело:

– Новый способ покорять девичье сердце, ставить свое с ног на руки.

А Серега лукаво спросил:

– А как же Злата?

Павел покраснел и нахмурился, буркнул:

– Мы репетируем.

– А мы что? Мы ничего… - засмеялся Серега и подмигнул Франеку.

– И как успехи?
– спросил тот чересчур серьезно.

– Он - талант!
– Альжбетка ткнула пальчиком в сторону Павла.
– Он артист из цирка!
– И спросила невинно: - А кто это - Злата?

– Это… - Серега перехватил сердитый взгляд Павла.
– Это… Лошадь так звали в цирке.

– Да врет он все, Альжбетка!
– сказал Павел.
– Злата - девочка У нее такие же синие глаза, как у тебя. Она красивая.

– И я красивая?
– спросила Альжбетка, посмотрела требовательно на Павла и опустила взгляд.

– Конечно!
– воскликнул Павел.
– И кто со мной не согласен с тем я буду драться!

Альжбетка снова взглянула на Павла, поняла, что он действительно будет драться, и сердце ее остановилось на мгновение, замерло сладко, а потом бросилось догонять самое себя, и кровь жарко прилила к щекам! Она схватила самую маленькую куклу - Гашпарко - звякнули колокольчики на кисточках колпачка - и чмокнула его в нос.

– Ты б уж лучше сразу… - Франек хотел сказать: "Павлика поцеловала", но осекся… У каждой шутки есть предел, и его должно подсказать собственное благородство. А вдруг Павел и в самом деле полюбил Альжбетку? Чего ж тут смешного! Лично он, Франек, никогда не влюбится. Никогда! По крайней мере пока не разгромят фашистов. Конечно, кое-кто ему симпатичен, но влюбиться - нет! Никогда! Он - партизанский разведчик! А Павлик - артист. У артистов слабые сердца, они живут чувствами, а он, Франек, - волей! Долгом! Головой! Подумав так, Франек зауважал себя, выпрямился и, гордо подняв голову, посмотрел на Павла чуть свысока. Хотя, честно говоря, он не возражал бы, чтобы маленькая Альжбетка почаще глядела на него, а пореже на Павла. Артисты! Рыбак рыбака видит издалека. Но уж дружбу их мужскую не порушат даже синие глаза Альжбетки!

Взгляд Франека потеплел.

– Ну и чего вы достигли?

Павел и Альжбетка переглянулись и дружно полезли в кибитку. Оттуда послышался невнятный шепот, о чем-то они не то спорили, не то сговаривались.

Серега и Франек уселись на бревно возле дома.

Сверху спустились сразу две куклы: Чернокнижник - патлатый в черном сюртуке и черной шляпе, глаза у него были выпуклые, живые, в них отражалось солнце, и от этого они горели каким-то адским огнем, и маленький Гашпарко в красном камзоле и красном колпаке. В хитрых глазках его тоже отражалось солнце. Вообще лица у кукол были до того естественными, что становилось даже жутко.

– Ты кто?
– спросил Чернокнижник густым утробным голосом.

– Я?
– Гашпарко ткнул себя пальчиком в грудь.
– Гашпарко.
– Он позвенел колокольчиками.

– А этих ты знаешь?
– Чернокнижник указал на Франека и Серегу.

– Этих?
– спросил Гашпарко.

– Этих.

– Да кто ж их не знает! Франек и Эдисон! А ты кто?

– Я?

– Ты.

– Чернокнижник, колдун, маг и волшебник! Профессор белой и черной магии и клептомании!

– Вот это да-а!
– восторженно вскликнул Гашпарко звонким голосом Альжбетки.

– Проси что хочешь - все исполню. Хочешь, сделаю тебя большим, как Эдисон? А может, ты хочешь стать разведчиком, как Франек?

Но Гашпарко не успел сказать свое желание. Из дома вышла хозяйка, простоволосая, с перепуганными глазами.

– Альжбетка, иди скорее, дедушке плохо.

Ножки Гашпарко подогнулись, и он упал на землю. Альжбетка спрыгнула с кибитки и бросилась в дом. Франек и Серега вскочили. Павел торопливо убрал кукол в кибитку и побежал следом за Альжбеткой.

Дедушка все так же лежал на животе, прижавшись небритой щекой к подушке, дыхание было прерывистым, хриплым. Он открыл глаза, пустые, как у слепого. Увидел Альжбетку, шевельнул губами, хотел что-то сказать, уткнулся ладонью в подушку, попытался встать, но не смог. Хрип прервался.

– Дедушка, - позвала Альжбетка.
– Это я, дедушка. Ну что ты, что ты?… Я тебе еще бульону сварю… Дедушка.

Хозяйка плакала, обняв Альжбетку, прижав ее к себе.

А Альжбетка смотрела на деда остановившимся синим взглядом и не верила, не верила, что дедушка умер.

С девочкой что-то случилось. Она не плакала, она всю ночь просидела возле дедушки, не смыкая глаз, и не проронила ни одной слезинки. Все в ней замерло - душа, сердце, не было ни мыслей, ни желаний, она сидела на стуле возле деда, положив руки на колени, словно они ей уже не нужны, и смотрела куда-то мимо деда, в никуда.