Чтение онлайн

– Дурррра! – раздался из спальни возмущенный вопль.

– Кто это у тебя там? Фу, какой голос противный, – скривилась тетя Марта.

– Тетя Марта, я как раз решила сдать одну комнату. Мне очень нужны деньги. И потом, у меня дома тоже ремонт, вот ведь совпадение, так что я живу в спальне. Вам могу предложить только кабинет отца, но вряд ли он приспособлен для жизни.

– Ничего, я размещусь. Мне, старухе, много места не надо. А кто это там орет таким мерзким голосом? Неужели твой постоялец?

– Это мой попугай. Тетя, умоляю, не пускайте в спальню ваших котов!

Вечером тихая, уютная родительская квартира превратилась в настоящий сумасшедший дом. Гостиная наполнилась отвратительным запахом одеколона. Тараканище насвистывал себе под нос и раскладывал по опустевшим книжным полкам носки и белье. На кухне в ряд выстроились баночки с какими-то биодобавками. Из кабинета отца старый магнитофон хрипло пел: «Конфетки-бараночки, словно лебеди-саночки…» Инга пошла на кухню и наткнулась на Артура Германовича с пачкой одноразовых шприцев в руке.

– Надеюсь, вы не наркоман? – сказала она. – Впрочем, надеюсь, что вы наркоман. Я вас тогда в милицию сдам.

– Что вы! Просто витамины. Возраст уже, надо заботиться о себе.

Павлик все никак не мог успокоиться, время от времени вскидывал желтую голову и кричал: «Дуррра!» Где-то мяукали, противно и заунывно, как будто плачет капризный ребенок. Страшно представить, во что превратят квартиру эти мерзкие вонючие коты. Инга пыталась смотреть телевизор, который перетащила в спальню. У нее раскалывалась голова. Невыносимо хотелось сбежать, вернуться в свою спокойную, безмятежно-уютную квартирку, где нет никого постороннего. Если здесь теперь живет тетя Марта, возможно, Таракан не будет тут по углам рыскать? Может, плюнуть, и оставить их тут жить вдвоем? Интересно, старая грымза явилась случайно или что-то учуяла? Кристофоро Коломбо! Открытка с Розой! Тетка ведь – тоже V. S. скрапбукер! Хотя, глядя на нее, трудно в это поверить, она наверняка знает, как делают живые открытки. Как же Инга сразу не подумала!

Она приоткрыла дверь и высунулась в коридор. В гостиной было темно и пусто, с кухни слышались бодрые голоса, тянуло дымом. Она осторожно заглянула в приоткрытую дверь и открыла рот от изумления. Тетка сидела за столом в знакомом цветастом балахоне с Аллой Борисовной на руках и курила тонкую дамскую сигаретку. Напротив расположился Таракан, в махровом халате и с трубкой во рту. Инга поморщилась: что может быть отвратительнее мужика в халате, да еще когда виднеется тощая грудь в рыжих кудряшках? На столе стояли початая бутылка водки, круглая баночка с кусочками селедки и дымились несколько картофелин в мундире. Дио мио, они прокурят всю мамину кухню! А это пятно от селедочного масла, интересно, оно отмоется? Инга еще не успела закрыть рот, как тетя Марта и Таракан подняли рюмки, и тетка торжественно произнесла:

– На брудершафт!

Они скрестили руки и выпили в полуобнимку.

– Деточка моя, что ты там прячешься? Иди, выпей водочки со старой теткой.

– Спасибо, что-то не хочется.

Инга прошмыгнула к холодильнику, достала упаковку кефира, стакан и поспешила обратно. Отнесла все в спальню, поставила на подоконник и долго смотрела за окно. Там, в тусклом свете фонаря, виднелся гладкий черный силуэт трубы. Никогда бы не подумала, что увидит на родной кухне убийственный коктейль – тетя Марта пьет водку с самым отвратительным типом на свете. Долго, интересно, придется все это терпеть?

– Интересно, это уже экстрим? – спросила Инга шепотом у трубы. – Я уже рискую жизнью?

Труба не ответила. С кухни раздался нестройный, но оглушительный дуэт: «Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка!»

«Альбом. Он сейчас нужен тебе как воздух» – крутилось в голове у Софьи, но она не торопилась браться за альбом, просто сидела и смотрела в окно своей мансарды. Там, за окном, огромное оранжевое солнце – королева неба – куталось в мантию из пушистых облаков и окрашивало город внизу в мягкие теплые цвета.

После ночи с Магриным мир вокруг Софьи стал больше, словно раздвинулись невидимые стены, и, что самое удивительное, в этом огромном мире было непривычно легко и приятно жить. И тем сильнее становился страх внутри. Уж очень хрупким было это состояние, как весенняя сосулька, дыхни на него – упадет и разобьется вдребезги. Вот если бы запомнить его, запечатлеть, как свадьбу в фотокарточках, чтобы можно было вернуться и ощутить все снова – и послевкусие секса, и страсть моря, сливающегося с желтым небом, и ту волшебную волну, что поднимает высоко в небо.

Она почувствовала, как затягивает, кружит голову визитка Магрина, и поспешно спрятала ее. Страшно. Ночной образ, мимолетная фантазия, безумное воссоединение двух стихий – а вдруг все это рассыплется в прах, если она столкнется с ним снова, днем? Если бы только узнать, как расправиться со своим страхом. Где найти ту лесенку, по которой можно подняться, посмотреть на свой страх сверху и посмеяться над ним. Чтобы хрупкая, хрустальная радость, которая хранится сейчас где-то в глубине груди, поселилась прочно и надолго, так, чтобы даже в полном мраке и глухой загробной тишине слышать ее заливистые, смеющиеся колокольчики.

Иногда думаешь – лучше бы и радости не знать, только бы не бояться. Можно сейчас постараться забыть все, как прекрасный, несбыточный сон. Забыть и не вспоминать больше никогда, смириться с обыденной жизнью, больше не сделать ни одной открытки, ходить в офис, делать карьеру, выполнять план. Родители будут рады, а главное, это будет жизнь, которую не страшно потерять.

А можно пойти к дяде Саше и купить у него чудесные бумажные цветы и полные веселья ленточки. И, может быть, погладить еще раз пушистое перьевое облако на поле из черного бархата. Жить на грани, там, где пронзительный страх соседствует с небесной радостью. Увидеть фотографию, всю, целиком. Вспомнить, где и когда ее сделали. Снимок лежал перед ней на столе, на нем снова были видны три фигурки. Улыбались ей клоун и маленькая девочка, а рядом стояла женщина, в блузке и юбке, но лицо ее скрывала бурая мгла. В руках она держала ножницы, те самые, тяжелые, старинные, с бронзовыми ручками.

«Альбом. Он сейчас нужен тебе как воздух» – снова всплыли в голове слова Магрина. А что, если… Софья улыбнулась, ей пришла в голову идея. Люди обычно складывают в альбомы фотографии на память, а Софья будет складывать в него больше, чем просто картинки, – себя целиком. Она запишет, зарисует, вложит в него всю симфонию чувств и ощущений, чтобы однажды вернуться к ним снова.

Картона подходящего формата у нее не было, и она решила взять конверт от пластинки, он как раз подходил по размеру. Долго перебирала свою коллекцию, пока не нашла подходящую пластинку с веселой надписью: «The merry-go-round [9] ». Она не знала исполнителя и никогда не слышала этой музыки. Но конверт был подходящий – плотный, почти белый, только нарисована простыми черными и красными линиями карусель, а вместо лошадок и осликов – черно-белые кадры с танцующим негром. Софья аккуратно заклеила картинку плотной белой бумагой, и получился чистый лист картона.

Первым на новом листе родилось голубое море из нежнейшей бархатной бумаги. Софья не помнила, откуда у нее появилась эта пачка бархата, но берегла ее для особого случая, именно для такого. Она закрыла глаза, представила лазурные волны, взяла карандаш и сделала над морем набросок. Вскоре на листе картона выросли белоснежные колонны, поддерживающие легкую крышу-навес, а между ними – такие же белые скамейки. Теперь чайки, тоже белые и непременно толстые. Ее море не будет безмолвным, оно наполнится шумом волн, криками птиц, в нем будет плескаться рыба. За работой время бежало незаметно. Вот уже втекли в окно сумерки, пришлось включить свет. Софья подняла лист, вгляделась в него. Осталось самое сложное – небо. Бескрайнее желтое небо, затянутое тучами. И, может быть, один крохотный лучик, едва уловимый, если хорошенько приглядеться. Каким оно должно быть, это небо? Вырезать его из бумаги или бархата или нарисовать? Она порылась в ящике, нашла коробочку старых засохших акварельных красок. Софья налила из лейки воды в пустой пластиковый стаканчик, макнула кисточку. Интересно, бумага не отклеится от картона, не сморщится от влажных красок? Но не успела она прикоснуться кисточкой к листу, как у нее мучительно закружилась голова, и перед глазами все поплыло. «Наверное, не выспалась и перенервничала», – успела подумать Софья и провалилась в глухую черноту.