Чтение онлайн

Степан резко оборвал Алатора:

– Чего брешешь? Никого я не пришибал! Жинке своей побасенки плети, может, ласкова будет.

– Тю, – протянул Алатор, – жинке… Меч вострый вою жинка… Мне любая и без побасенок доброе слово на сеновале скажет, чай, не увечный какой… Дел у меня других нет – тебя морочить?! А не веришь, на себя-то глянь. Изгваздался, аж смотреть тошно, ровно лиса в курятнике, токмо перо из брони не торчит, потому как у хузарина перьев не было…

Руки и вправду были в крови, но не по локоть, как говорить принято, а по самое плечо. Кровью был заляпан живот и даже порты с сапогами. В глазах Белбородко Алатор прочитал немой вопрос и не замедлил с ответом:

– Ить, я и говорю, как пошел на кромешника, так в зверя и превратился. Дубиной хватил, а потом и вовсе голыми руками рвать принялся. Железные брони разодрал, кадык из живого вылущил, мясо кусками вырывал… – Вой аж плюнул. – Не по-людски это, Стяпан, он хоть и ворог, а тож живая тварь… Ты это, Стяпан, вот чего сказать тебе хотел… – Алатор вновь откашлялся. – Ты вдругорядь, как обернешься, так думку какую думай нехитрую. Заранее приготовь и думай. Иные-то мысли сметет, как летним градом посевы, а она, родимая, ежели загодя припасена, мож, и останется.

– И чего?

– А вот чего: через думку ту зверя обуздать сможешь. Ежели сильнее думать начнешь, то места для него и не останется, он и затаится до поры до времени. Берсерки, слыхал небось, завсегда так и делают, ежели, конечно, не совсем одичали.

– Да уж, слыхал, – буркнул Степан.

А еще он слыхал, что бесноватых викингов выгоняли из селений и лишь в лихую годину, когда их ярость могла пригодиться в борьбе с врагами, призывали обратно. Большую же часть времени они были, что называется, табу – общаться с тем, в кого вселился зверь, запрещалось. Потому как опасно! Вот они и скитались по лесам аки дикие звери, хороша судьбина, нечего сказать.

В сверхъестественное Белбородко не верил, потому как не сталкивался. Сталкивался с различного рода шарлатанством, к коему и сам был причастен, а вот со сверхъестественным – увы. «Мы же цивилизованные люди, – говаривал он на профессиональных сборищах, когда какой-нибудь подгулявший „ведьмак» начинал плести про бесов и чертей, – какая нечиcть, стыдите-с, батенька. Оставьте ваш пипловый хавчик тем, кто хавает, а нас, голуба моя, увольте. Стыдно-с!»

Пару раз оскорбленные недоверием даже пытались восстановить поруганную честь посредством кулаков, однако попытки приводили к одному и тому же печальному результату – глубокому нокауту. Желающих посягать на свободу Степанова слова как-то не осталось. Впрочем, один, бедолага, остался. Кулаками действовать по причине хилого здоровья он не рискнул. Рискнул втыкать иголки в восковую куклу, в которую вплел несколько белбородковских волос (не поленился же зайти в парикмахерскую, договориться с уборщицей). Та история закончилась плачевно… С первого раза Белбородко не поддался – видать, здоровье крепкое. И пошло-поехало! Враг прямо-таки извелся, охотясь за вещами, бывшими в соприкосновении со Степаном. Ведь, согласно известному гомеопатическому принципу, что было в соприкосновении, то в соприкосновении и останется. И если это «нечто» поместить в форму, подобную тому, кого хочешь сгубить, – получишь верное средство. Проткнешь куклу иголками, глядишь, и ее прототипу худо станет. Враг и в бане по шайкам и лавкам шарил, и следы выкапывал… Ничто не помогало. Белбородко цвел пышным цветом.

Может, и закончилась бы та история ничем, если бы после очередного втыкания иголок Степан не сменил старенькую «восьмерку» на новую «десятку». Эта новость подкосила врага, и творческий кризис плавно перешел в нервный срыв. Сидит сейчас в «скворечнике», главврачу – коллеге Степана по психиатрическому цеху и хорошему приятелю – проповедует про вечное… От своего приятеля Степан и узнал про недруговы мытарства. Может, вылечат. Белбородко даже ему апельсины как-то передавал… Напрасно передавал, как рассказал потом главврач, хихикая в усы, – над апельсинами этими пациент ТАКОЕ учинил, что даже произнести вслух неудобно…

Еще Степан сталкивался с теми, кого с его легкой руки начали называть «кормильцами». Придет какой-нибудь лысый, толстый, с большим кошельком – красавец-мужчина в полном расцвете сил – и чисто на удачу в бизнесе заговор попросит сотворить реальный. Да с такой трогательной застенчивостью, что аж жалко становится. Неужто откажешь? Вот Степан и потчевал клиентов всякой всячиной… С холодной головой и горячим сердцем потчевал…

А тут дух-медведь…

«Мы не сделали скандала, нам вождя недоставало, – мысленно пропел Степан, – настоящих буйных мало, вот и нету вожаков…»

Конечно, после переноса во времени материалистические амбиции поутихли, но в духов все-таки верить не хотелось. Перенос во времени – это все же как-то более научно, материалистично.

А ежели не дух, тогда – что? Знамо дело что – викинги, они по двум причинам берсерками становились: от мухоморов или от сильного удара по голове. Ну с головой у Степана дай бог каждому, значит, остается второе.

– А скажи мне, Алатор, долго ли твой лютень-корень действует?

Вой погрустнел.

– Кабы знать! Обычно же как: хлебнет болезный отвара, поскачет малость, по землице покатается да и охолонится. Почитай, и ты бы уж должен был опамятоваться, ко времени, когда с яра спустились, ан вон оно как вышло…

– Индивидуальная непереносимость, – ухмыльнулся Степан. – Некоторые и от укола у стоматолога в кому впадают.

Судя по тому, как поменялся в лице Алатор, он решил, что Степан вновь «оборачивается», слова-то непонятные.

«А на происки и бредни сети есть у нас и бредни…» – промурлыкал Степан. А что, вот эту песенку и будем напевать, когда скрючит. По некоторым признакам Белбородко догадывался, что лютень-корень еще не перебродил – в мозгу ворочались эмоции, свойственные лишь измененному сознанию. Да и ландшафт… Небо на востоке начинало оплывать, как горящая свеча.

– Знаешь, братушка, – хмыкнул Белбородко, – нам бы поторопиться, чую, опять вставляет. Лучше я на бранном поле ярость проявлю, больше пользы будет.

Степан дал шпор коню, и тот заковылял вперед.

– Удержи, Стяпан, духа-медведя, – донеслось сзади, – потерпи, родимый, до веси всего стрелище, только яр обогнуть.

– Постараюсь, – хрипло отозвался Степан.

Горизонт сворачивался, как инженерский ватман…

– «…И не испортят нам обедни злые происки врагов!» – выкрикнул Степан и так врезал по ребрам скакуну, что тот, забыв об увечьях, побежал как здоровый.

Степан бубнил и бубнил незамысловатые стишки. Доскачет, а там можно дать себе волю.

Яр резко повернул. Впереди открылось залитое солнцем поле.

Солнечный диск закатился за облако, на землю опустилась тень, дохнул ветер, но истомленные битвой люди не ощутили прохлады. Их измазанные кровью тела лоснились от пота, ладони саднило от ратовищ рогатин и рукоятей боевых топоров, мышцы наливались каменной тяжестью.

За весь встали почти все мужики, лишь несколько стариков, ни на что уже не годных, неприкаянно бродили за дубовым частоколом. Славянских воев было к началу побоища сотен шесть, а то и поболе. Пришли косари с ближнего и дальнего лугов, подтянулась рыбачья ватага с Щукарьей заводи; прознав про беду, вернулись звероловы, да и отряд, обманом выманенный из селения, а это без малого полторы сотни, рубился с самого начала. Сейчас же из всей этой массы осталось хорошо если половина.

Поле было усеяно телами. Здоровенный вихрастый парень по имени Вышата, гроза девок и балагур, теперь лежал раскинув руки, лицом к небу, а поперек шеи змеился красный тонкий росчерк, через который и вылетела душа. Рядом уткнулся в землю Кузьма, гончар; под левой лопаткой растеклось буро-красное пятно, пальцы впились в сухую землю. Мирослав, Леонтий, Молчан, Вихраст… Такие разные в жизни, в смерти все были похожи, словно вырубленные из одного и того же камня.