Чтение онлайн

Шло время, но ему не становилось лучше, болезнь оставалась с ним, и порой мерзкий страх коварно подкрадывался к нему. Святослав Владимирович старался смотреть на вещи философски. Он не боялся естественной смерти. И что такое смерть! Небытие? Он просто не будет существовать, как не существовал когда-то, до рождения, и только. Он просто вернется туда, откуда пришел. Но ведь он мог и не родиться. Стало быть, повезло? Он мог, наконец, погибнуть на фронте, когда ему не было и двадцати лет, как гибли миллионы его сверстников. Так разве эти без малого тридцать лет, которые он прожил после войны, не следует рассматривать как щедрый дар, как подарок судьбы. Ведь он жил!

Но не естественный конец, не смерть сама по себе вселяли в него беспокойство и страх. Больше смерти он боялся, что может лишиться второй ноги. Что будет тогда? Каким тяжким бременем повиснет он на шее у Веры. Теперь он все чаще вглядывался в ее знакомое милое лицо и замечал, как переживания последних лет отпечатываются на нем новыми морщинками и серебряными нитями в волосах. Как он будет жить и что делать? А может быть, строить модели, которые знатоки всегда называли произведением искусства? Ведь и это не каждому дано. У него останутся руки, которыми он втайне всегда гордился. Может быть, и тогда сохранится нечто, ради чего стоило бы жить?

Но от таких мыслей хотелось скорее избавиться.

В такие минуты он встряхивал головой и просил жену:

— Послушай, дай-ка мне листы спецификации по бегучему такелажу. Поглядим, чего там еще недостает нашей «Надежде».

…Так в постоянной переписке с друзьями, в частых встречах с ними, в заботах об их предстоящем плавании прошло сухое, жаркое лето.

Ближе к осени пришло наконец письмо из Москвы от Романа Анохина. Он писал, что Святославу Владимировичу нужна серьезная операция на бедренной артерии, советовал не волноваться и обещал благоприятный исход.

«…Здесь есть хорошие протезисты-ортопеды, ведь вам уже пора подумать о протезе. Костыли надо бросать, чтобы в следующую встречу в „Пекине“ или „Праге“ вы могли отплясывать по очереди со всеми нашими женами».

В последних числах августа закрылся пионерский лагерь, расположенный в поселке неподалеку от дома Святослава Владимировича. Летом, особенно когда было много работы, ребятня порой досаждала ему своим шумом, от которого он успел отвыкнуть за зиму: горнами, барабанами, бесконечными песнями, извергаемыми мощным динамиком. Закрылась столовая для «дикарей», и сразу в Якорном стало сиротливо и пусто.

Святослав Владимирович, наблюдая за хлопотами жены, готовившейся к новой встрече с поселковыми ребятишками, теперь уже второклассниками, не мог не вспоминать и свою школу, которой отдал столько лучших лет жизни. И странно: прежде, живя в городе, он как-то совсем не думал о ней. Так, во всяком случае, казалось ему. Сейчас же он явственно представлял себе этот день первого сентября, который всякий раз волновал его по-новому. Неназойливое осеннее солнце, шорох накрахмаленных передников у малышек, ломкий басок старшеклассников, похлопывающих друг друга по плечам после долгой разлуки, еще не выветрившийся после ремонта запах масляной краски — само олицетворение свежести и новизны, и цветы, цветы. Потом торжественная линейка. Ко всему привыкший и все же чуточку взволнованный директор, оживление учителей…

— А знаешь, милый, все-таки самое большое удовлетворение учитель получает, работая с малышней, — говорила Вера Алексеевна, перебирая картинки наглядных пособий, — особенно с первоклашками. Надо видеть эти глаза, чувствовать на себе их внимание, когда они боятся пропустить каждый звук. И тогда хочется, чтобы слово твое имело и вес и значение. Перед тобой чистая доска в полном смысле этого слова. Вот я убеждена: какими дети выйдут из первого класса, во многом определит и характер их и наклонности, если не на всю жизнь, то на много лет вперед. Тут уж все во власти учителя. И как славно вместе с ними открывать законы, учиться познавать жизнь, суть добра и зла…

«Школа, школа, — размышлял Святослав Владимирович. — Неужели она навсегда ушла из моей жизни? Нет, такого просто не может быть…»

Незадолго до начала учебного года Сергей, Виктор и Володя пригласили их с Верой Алексеевной на торжественный спуск судна. Оно покоилось на двух тележках для удобства буксировки грузовым автомобилем и теперь стояло у шлюпочного эллинга возле каботажной пристани. Нос его и палубная надстройка были зачехлены, а вокруг толпилось немало зевак, среди которых были и посторонние, и заинтересованные яхтсмены, и люди, причастные к постройке шлюпа.

К основанию бушприта были прикреплены разноцветные ленты, а к самой яркой, красной, привязана за серебряное горлышко бутылка шампанского с огромным бантом. Приехали и официальные представители: из горкома комсомола, из ДОСААФ и местной газеты. Фотолюбители и корреспонденты поглядывали на яркое утреннее солнце, на сверкающую гладь Цемесской бухты и с разных позиций целились объективами на шлюп.

А народ все подходил и подходил. Шли местные портовики, освободившиеся после смены, шли школьники и просто жители города, прочитавшие в газете сообщение о предстоящем спуске яхты. В сторонке, у парапета, поблескивая раструбами своих корнетов, альтов и баритонов, покуривали музыканты.

Секретарь горкома комсомола открыл короткий митинг. Выступающие, как водится, желали шлюпу попутного ветра и семи футов воды под килем, по-доброму пошучивали. Секретарь горкома подошел к высокому носу парусника и вдруг через мегафон пригласил к себе Веру Алексеевну.

— Экипаж шлюпа единодушно просил, — сказал он громко, — чтобы имя новому кораблю присвоили вы.

— Я? Но почему я? — смутилась она.

— Вам нужно только сказать: имя этому шлюпу нарекаю такое-то, счастливого ему плавания! И разбить о нос яхты вот эту бутылку шампанского. — И добавил уже тихо, для нее одной: — Штевень окован железом, так что разбить бутылку нетрудно. Возьмете ее за горлышко. А чтобы случайно не порезать руку, вот вам салфетка.

Он уже начал отходить, но тут Вера Алексеевна, окончательно смущенная и растерянная, вспомнила, что не знает названия судна. Ведь об этом при ней ребята ни разу не говорили. Хороша крестная мать! Она сделала несколько шагов в сторону секретаря и спросила, краснея:

— Но я не знаю, как назвать яхту.

— Название вы прочтете, когда с носовой части упадет брезент, — уже на ходу ответил он.

— Ну и славно, — для себя, едва слышно проговорила, она.

Дальше у нее все спуталось и перемешалось. Духовой оркестр грянул марш. Тяжелый брезент упал к ногам Веры Алексеевны. Она взяла бутылку, но тут же поняла, что лента помешает ей отойти назад, чтобы прочитать вверху название. Приклепанные к бортам буквы из начищенной бронзы нестерпимо блестели в лучах солнца, а по белой обшивке бегали от воды веселые зайчики. Поэтому ей пришлось оставить бутылку и отступить на добрый десяток шагов. Она прочитала название и по-русски и по-английски — только более мелкими литерами — и почувствовала комок в горле, который никак не могла проглотить, слезы стали застилать глаза. Она поняла, что при всем желании не сможет сейчас произнести даже те несколько слов, которых от нее так ждали.

Она беспомощно оглянулась и как сквозь запотевшее стекло увидела массу людей и множество глаз, устремленных на нее, увидела нацеленные кинокамеры и объективы фотоаппаратов. Но она была хорошим учителем, и поэтому сумела заставить себя подойти к судну, и взять за холодное, обернутое фольгой горлышко бутылку шампанского, и повернуться к людям.

— Имя этой яхте, — крикнула она неестественно звонким, срывающимся голосом, — я нарекаю «Надежда Вторая». — И для чего-то тихо добавила по-английски то. что было написано более мелкими буквами: — «Nadezhda the Second». Счастливого ей плавания!