Чтение онлайн

На следующее утро Кешка проснулся раньше всех в доме и по обыкновению выбрался через окно на улицу. Небо было туманным и серым, так что могло показаться, будто по пыльным листьям вот-вот зашелестит дождь. Зачерствевшая, истосковавшаяся по влаге земля как благословения ждала спорого обильного ливня. Без всякой цели Кешка побрел вниз по улочке в сторону моря. В старые времена можно было бы половить желтопузиков, но теперь он знал: в жизни его что-то изменилось и уже никогда не будет так, как было прежде.

Возле домика, похожего на вылупившегося птенца, он остановился. Окно в комнату было открыто, а на подоконнике стояла знакомая клетка, прикрытая темной шелковой накидкой. От нее Кешку отделяли только невысокая ограда да буйно разросшиеся георгины в небольшом палисадничке. До сих пор ему еще ни разу не приходилось видеть попугая вблизи. Не раздумывая, он бесшумно перемахнул через штакетник и, остановившись у окна, прислушался. В комнате было тихо. Тогда Кешка начал потихоньку стягивать с клетки покрывало.

Белая птица сидела на низенькой жердочке с закрытыми глазами. Потом плотное кожистое веко дрогнуло, и один глаз приоткрылся. Приглядись к нему человек поискушеннее, он наверняка заметил бы не только плутоватый прищур. В этом темном зрачке была сосредоточена вся вековая мудрость.

Попугай поднял лапу и стал покусывать крючковатым коричневым клювом собственный коготь. Кончик языка у него был тупой и черный, отчего казалось, будто во рту он держит круглый каленый орешек.

Трудно было поверить, что бедный Жулик просидел в этой клетке целых восемьдесят лет. Кто и за какие грехи приговорил его к пожизненному заключению, сделав вечным пленником этого маленького земного шара из проволочных параллелей и меридианов? Рядом, за окном, в большом мире, рождался новый день. Осиливая утренний туман, пробивалось солнце, и в воздухе с тяжким гудением проносились мохнатые работяги-шмели. С такой несправедливостью трудно было смириться. Кешке невольно вспомнились те несчастные восемь часов, которые он, хоть и за дело, провел запертым в кладовке, то тягостное ощущение утраченной вольности, что пришлось испытать тогда, и душа его наполнилась состраданием.

Дрожащими от нетерпения пальцами Кешка развязал тесемку, заменявшую крючок, и распахнул дверцу. У попугая удивленно поднялся желтый хохолок, но он решительно шагнул с жердочки на пол. Почесал лапкой за ухом, отряхнул перья и вразвалочку вышел из клетки. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и по-прежнему с любопытством наблюдал за Кешкой. Потом, потягиваясь, расправил одно крыло, другое…

— Крейзи кроу! — крикнул он довольно громко каким-то скрипучим голосом.

Перевести смысл этих слов Кешке было некому, но по тону он догадался, что сейчас при нем кого-то за что-то облаяли.

— В чем дело? — послышался из глубины комнаты сонный голос Алевтины Никитичны. — Что тут происходит?

Кешка обомлел. В этот момент попугай захлопал крыльями и слетел с подоконника. Видимо, он отвык летать, потому что тут же тяжело, как петух, плюхнулся на ограду и ругнулся с досадой:

— Год дэм!

В окне показалась голова Алевтины Никитичны, повязанная косынкой, под которой бугрились накрученные с вечера бигуди.

— Жюль, детка, вернись! — закричала она и только тут заметила притаившегося Кешку. — A-а, мальчик, так это ты, это твоя работа? Я знаю, паршивец, ты хотел украсть птицу. И потом продать кому-нибудь. Я вас знаю…

Слова эти так обидели Кешку, что он утратил всякий страх.

— Почему продать? — вырвалось у него. — Это же не индюк и не курица, чтобы продавать на базаре.

— Если ты сию же минуту не поймаешь попугая, тебе будет очень и очень плохо…

Но тут Жулик, которому явно наскучило слушать пустые пререкания, перелетел на соседский забор, а с него на шелковицу. От шелковицы до крыши было рукой подать. Попугай горделиво прошествовал по самому коньку и вдруг ринулся вниз грудью, распластав белоснежные крылья. Он пронесся низко над улицей, полого сбегавшей к морю, и скрылся за деревьями…

Через полчаса на поимку беглеца были брошены все силы: поселковые мальчишки, рабочие и актеры киногруппы. Даже сам Большой Генрих не остался в стороне, поспешил взять на себя общее руководство.

Но Жулика так и не поймали. Он словно бы растворился в зеленом царстве свободы.

Зато без особого труда поймали Кешку.

— Ах, так это опять ты, мерзавец! — закричал коротышка Большой Генрих, и громадная лысина его вспотела. — Понимаешь, что ты наделал? Ведь у нас впереди студийные съемки. Где мы еще возьмем такого попугая? Отвечай!

— Жюль, мой маленький Жюль, — причитала Алевтина Никитична. — Генрих Спиридонович, прошу учесть: вместе с клеткой я заплатила за птицу восемьдесят пять рублей! Пусть мне компенсируют. Либо его родители, либо студия. Прошу дать гарантии.

— Бог подаст, — не глядя на нее, ответил Большой Генрих.

— Не сердитесь, Генрих Спиридонович, — вступился за парня Василь Сергеич, разлохмаченный и мокрый. — Он это сделал из лучших побуждений.

— Из лучших?! — окончательно распаляясь, вскричал Большой Генрих. — Софит разбил тоже из лучших? Любопытно посмотреть, что этот выродок отколет из худших соображений. Ах, мерзавец, ах, сукин сын! — И, ухватив Кешкино ухо, повернул его, как ключ в замочной скважине.

— Не смейте! — неожиданно для всех срывающимся голосом крикнул Генрих Карлович — осветитель. — Не смейте трогать и обзывать мальчишку! Вы сами порядочный мерзавец и сукин сын! Ругаетесь при женщинах и детях. Как последний уголовник. Прямо на съемочной площадке. Где творится, простите за выражение, искусство…

Наступила долгая гнетущая пауза. Большой Генрих склонил голову набок, развернул носовой платок и промокнул лысину.

— Пушкин прав, — наконец в раздумье проговорил он. — Не приведи бог видеть русский бунт… Вы устали, Генрих Карлович, у вас сдают нервы. Пора, давно пора на заслуженный отдых…

И тут Кешка не выдержал:

— Не виноват он! Что сказали бы вы, если б вас самого на восемьдесят лет посадили в клетку?

— Меня? — удивился Большой Генрих и широко развел руками. — Честное слово, не знаю. Наверное, так и сидел бы все восемьдесят лет…

— А между прочим, этот парень будет киноактером, — сказал вдруг герой Миша. — Может быть, даже постановщиком фильмов.

— Кто? — спросил Большой Генрих. — Этот взломщик? Он ничего не умеет создавать, но разрушать уже научился. Он думает, что оказал попугаю услугу. О, наивность неофита! Да ты погубил несчастную птицу! Столько лет она просидела взаперти…

— Неправда, — вмешалась Алевтина Никитична, — два раза в год я выпускала ее полетать по комнате. В рождество и на пасху.

— Не перебивайте, — одернул ее Большой Генрих. — Птица разучилась летать и добывать корм. А через несколько месяцев придет зима, выпадет снег, и она замерзнет. Или, может быть, в Крыму не бывает снега? Ведь это же по-пу-гай, тропическая птица!

Кешка терпел, когда ему крутили ухо, но сейчас прозрачные глаза его наполнились слезами.

— Ну и что? — обиженно выкрикнул он. — Пусть еще хоть сто лет Жулик просидит в клетке, все равно для него ничего не изменится. Так и будет висеть вниз головой, как эти самые… австралийцы. Пусть уж лучше до зимы поживет свободным…