Чтение онлайн

И я десятки раз выполнял показанные Николаем элементы. Я повторял их до тех пор, пока не чувствовал, что тело становилось послушным.

А через несколько лет мы с Николаем за один коллектив выступали на первенстве Москвы по спортивной гимнастике. И там нас ждали переживания, победа, сторицею вознаградившая меня за годы упорных тренировок: мы вместе стали чемпионами Москвы.

Вот этого своего любимого друга Кольку, с которым, по существу, была связана вся довоенная жизнь, я и встретил в те дни, когда мы стояли в обороне на сандомирском плацдарме. И было это так.

Поздним сентябрьским вечером, холодным и дождливым, я возвращался с рекогносцировки местности (нам предстояло передислоцироваться). Машина остановилась перед домиком. Из темноты к самой дверце машины вынырнула фигура красноармейца.

– Товарищ генерал, а вас тут хороший друг разыскивал. Передай, говорит, что очень повидаться хочу. Надо, мол, повидаться. Шурупов ему фамилия! Передай, говорит, что его разыскивает друг, военврач Шурупов.

В груди у меня что-то дрогнуло, и щемящая теплота заполнила ее до отказа. Колька! Колька Шурупов!

На следующий день я поручил своему адъютанту во что бы то ни стало найти военврача Шурупова.

Капитан Скляров выяснил, что Николай Шурупов служит полковым врачом в дивизии нашего правого соседа генерала Гладкова.

Через несколько дней, когда положение на фронте стабилизировалось, я объезжал расположение своих частей, проверяя, как идут оборонительные работы. К концу дня мы оказались на правом фланге, откуда до соседней, 12-й дивизии было, как говорится, рукой подать. Не раздумывая ни минуты, я отправился туда, легко разыскал Николая и увез его к себе.

Хотя мы не виделись несколько лет, Николай, как мне показалось, внешне изменился мало. Да, это был все тот же милый, надежный, обстоятельный, дорогой мой друг Колька. К сожалению, в этой книге я не могу рассказать обо всем, что мы вспоминали в ту длинную осеннюю ночь. Это были воспоминания о нашем трудном и прекрасном детстве, прошедшем в первые послереволюционные годы, о нашей трудовой и военной юности, богатой событиями, а еще больше - молодыми, свежими чувствами и переживаниями.

Наутро мы с Николаем расстались, чтобы встретиться уже после войны.

В конце сентября 1944 года я неожиданно был назначен на должность командира 34-го гвардейского стрелкового корпуса нашей же армии. Слово "неожиданно" при рассказе о продвижении по службе пишу уже не в первый раз. Возможно, это кому-либо может показаться странным. Тем не менее это факт. Признаюсь, что на каждой из должностей, которые мне приходилось занимать во время войны, я чувствовал себя хорошо, так сказать, на своем месте, с подчиненными и товарищами отношения всегда были прекрасными, дело занимало меня целиком, я им жил, и, естественно, мысли об изменении положения, о перемещении, повышении по службе просто не возникали, не успевали возникать в том непрерывном, почти круглосуточном водовороте, каким была война.

Соединения 34-го корпуса по-прежнему совершенствовали глубоко эшелонированную оборону, по-прежнему усиленно занимались боевой подготовкой у себя в тылах с задачей подготовить войска и штабы к умелому ведению наступательного боя.

Приближалась зима. Днем в холодном воздухе над нашими позициями плавала звонкая тишина. Лишь изредка то там, то здесь раздавалась короткая очередь автомата или одиноко бухал артиллерийский выстрел.

Итак, скрывая свои рекогносцировки и маскируя перегруппировки, мы накапливали силы для мощного броска. Самым напряженным временем были, безусловно, ночи. Под их покровом к передовым линиям подтягивались свежие резервы; приглушенно урча, двигались тягачи и бронетранспортеры; подвозились боеприпасы. Днем же над окопами, как я уже говорил, стыла тишина.

По мере того как накапливались силы, активизировались действия всех видов разведки, участились визиты на передовую командования, усилилась партийно-политическая работа, направленная на поддержание в войсках предельной бдительности, высокой дисциплины.

Но, как известно, жизнь - самый удивительный корректировщик любых предельно продуманных и, казалось бы, все предусмотревших планов...

Дня за два до нового, 1945 года ночью мне приснился страшный, непрерывно нарастающий гул, причину которого я мучительно, как это бывает всегда во сне, пытался разгадать. Выпутавшись из липкой паутины сна, я понял, что меня разбудил усиливающийся артиллерийский огонь. Он, как шапка, накрыл все вокруг, и трудно было разобрать, кто и откуда стреляет. Не вставая, я поднял телефонную трубку и соединился с оперативным дежурным штаба корпуса.

– В чем дело? Что за стрельба?

Неуверенный и слегка виноватый голос дежурного ответил:

– Ничего не могу доложить точно, товарищ генерал. Запрашивал уже дивизию генерала Чиркова и наших дежурных на наблюдательном пункте. Никто толком ничего объяснить не может. Стреляют и немцы и наши.

– Постарайтесь срочно выяснить и доложите мне,- приказал я, а сам начал связываться непосредственно с командирами дивизий. С генералом Русаковым не мог соединиться довольно долго. Тем временем огонь продолжал нарастать. Во весь голос заговорила наша дивизионная артиллерия. Немцы отвечали мощным огнем. Было ясно, что огневой бой разгорелся в полосе, занятой дивизиями генералов Русакова и Чиркова. Русаков наконец ответил.

– В чем дело, товарищ Русаков? Что делают немцы? Атакуют они вас или нет?
– допытывался я, пытаясь разобраться в том, что происходит на участке корпуса.

– С передовой докладывают, что нет, - неуверенно ответил Русаков.
– Но огонь очень сильный. Я думаю...

Что думает комдив, мне узнать не удалось скороговоркой прозвенел высокий голос телефонистки:

– Вас вызывает командарм.

И сразу, без малейшей паузы, встревоженно заговорил Жадов:

– Что там у вас происходит?

– Идет сильный огневой бой в полосе дивизий Русакова и Чиркова. Как они докладывают, пехота противника активности не проявляет. Наши занимают свои позиции.

– Уточните и немедленно доложите подробно, в чем дело. Меня вызывает Конев.
– Командарм бросил трубку.

Действительно, что же происходит? Тут мало было уточнить сами факты. Следовало их оценить и сделать какие-то прогнозы. Собрав сообщения из дивизий и полков, я уяснил, что артналета как такового не было. Хотя бой и разгорелся внезапно, но сила огня нарастала постепенно: сначала гитлеровцы начали стрельбу из автоматов и пулеметов, довольно сильную. Потом их поддержали минометы. За минометами вступила артиллерия разных калибров. Нет, это не было похоже на шквальный артналет, за которым может последовать ночная разведка боем или какая-нибудь частная операция с целью улучшить занимаемые позиции. Собственно, у врага, как мне казалось, не было ни оснований, ни необходимости, ни возможности начать сейчас наступление. Да и полученные с передовой сообщения подтверждали, что фашисты сидят в своих окопах и попыток атаковать не делают.

Чтобы выяснить намерения врага, думал я, следует дать ему возможность проявить полную инициативу и ничем не провоцировать его активность. Приняв решение, я позвонил по телефону командующему артиллерией корпуса полковнику Дубову и отдал распоряжение:

– Немедленно прекратить огонь из всех видов оружия. На огонь противника не отвечать. Усилить наблюдение на переднем крае.

Едва я начал дублировать это распоряжение командирам дивизий, как телефонистка вновь разъединила меня. Спокойный голос Конева со знакомыми интонациями приказал: