Ветта
Шрифт:
Закончив позориться, Раду тет-а-тет переговорил с адептами секты, которые охотно пошли ему навстречу и выложили всё, что им было известно о Сарасвати Морана.
Как оказалось, госпожа Морана действительно была старейшиной "Секты э Морти Апостолулуй". Она прошла посвящение ещё шестнадцатилетней девочкой, спустя месяц после того как чудом выжила в пожаре, унёсшем жизни её родителей. К приходу юную Сарасвати привела тётя - третья посвящённая Ольса Меркец; она же стала опекуншей племянницы до её восемнадцатилетия. С наступлением совершеннолетия девушка решила покинуть секту и приняла назначение Посвящённого Делегата - доверенного лица адептов в приходах секты по всему миру. Такой способ отдавать дань уважения людям, принявшим сироту в трудную минуту, оказался по вкусу госпоже Морана, и она больше не появлялась в стенах прихода, успешно трудясь на благо адептов за пределами страны. По словам Марженки Половец - одного из адептов - Сарсвати связывалась с ними, только когда в этом была необходимость. Женщина мастерски справлялась со своими задачами и никогда не обращалась за помощью, поэтому адепты не докучали ей своим пристальным вниманием.
В общем и целом, адепты дали понять Раду Лебовски, что не имеют ни малейшего понятия, где в данный момент может находиться Сарасвати Морана, и вообще знают о ней не больше, чем известно представителям полиции. Поэтому Раду не поверил ни единому слову - уж слишком гладко они стелили, слишком рьяно пытались откреститься от женщины!
Геворг, в свою очередь, наотрез отказался встречаться с адептами, проявляя признаки необоснованной паники при одном упоминании о них. Всё это снова навело Раду на недобрые размышления в отношении Геворга - с этим парнем было явно что-то не так: слишком уж он рьяно вцепился в версию о похищении профессора фанатичными сектантами! Заявил, будто слышал крик... Зачем ему врать?
Чтобы это выяснить, Лебовски решил установить за юношей слежку. Начальство уже давно завалило его другими, более перспективными в плане раскрытия делами, и с неодобрением следило за неугомонными попытками юноши распутать гордеев узел похищения профессора. В управлении на Раду возлагали большие надежды: начальник ворцлавского отделения полиции уже давно подготавливал почву для перевода молодого детектива в Варшаву, где бы юноша смог карабкаться вверх по карьерной лестнице. Поэтому рекомендации Лебовски должны были выглядеть идеально, а такие висяки, как дело профессора Морана, вполне могли бы остаться в пределах участка, не привлекая особого внимания столичных. В итоге, Раду получил серьёзную взбучку за не оправдавший себя ордер на обыск секты, и устное предупреждение отойти в сторону. Так что Раду выделил для слежки своё личное время, сделав вид, что оставил дело профессора Морана в покое.
Он начал исправно два раза в неделю ходить за Геворгом в свои законные выходные. Геворг Сирумем оказался не самым прилежным студентом - он часто пропускал лекции, возвращался домой раньше положенного, или уходил в городской ботанический сад, где мог часами сидеть над какой-нибудь непримечательной книжкой, делая себе пометки в тетрадь. Вообще Геворг вёл себя странно. Раду заметил, что когда юноша общался с приятелями или разговаривал с преподавателями на улице, он как будто надевал на себя маску доброжелательности и беззаботности. Когда же Геворг думал, что его никто не видит, его лицо преображалось страшным образом: белоснежная пергаментная кожа натягивалась в гримасе холодного равнодушия, неулыбчивые губы опускались, как шнурки кошеля, а глаза тускло скользили по предметам, словно окружающий мир его мало интересовал. И в то же время... порой Раду казалось, что юноша видит нечто такое, чего остальные люди не замечали вовсе.
Как-то вечером Геворг прогуливался по оживлённой набережной Одры. Весеннее солнце уже растопило ледяную корочку на асфальте, повсюду с крыш дробно капала вода, и синяя тёмная грудь реки грозно вздымалась в тесных пределах канала, пополняемая многочисленными ручьями с улиц. Раду шёл в отдалении, кушая мороженое и наслаждаясь тёплым влажным ветром, дующим с реки. Внезапно юноша остановился напротив старинного дома с широкой лестницей и двумя статуями женщин по бокам. Было странно наблюдать, как вокруг него неторопливо прогуливались люди, заполняя набережную шумом голосов и радостными вскриками, а Геворг всё стоял и смотрел на позеленевшее, покрошившееся от времени бетонное изваяние девушки с кувшином. Так прошло минут десять; потом Геворг вдруг отпрянул назад, натолкнувшись на мирно шагающего мужчину, замотал головой и бросился дальше по набережной, словно ничего не случилось.
Другой раз Раду наблюдал, как юноша покупал хот дог в уличной тележке: он получил на руки горячую сосиску в булке и расплатился за неё, но не прошёл и нескольких шагов, как вдруг с ужасом уставился на еду, скривился от омерзения и отбросил в сторону. Это можно было бы объяснить простым отсутствием аппетита или заботой о здоровье, но буквально спустя пару дней Раду стал свидетелем того, как Геворга вырвало в кафе от одного вида жующих людей - он не дождался своего заказа и выбежал на улицу, бледнее полотна.
Похоже, у юного Сирумем были серьёзные проблемы со здоровьем. Раду навёл справки - Геворг не обращался в больницу с жалобами, и вообще не появлялся там с того момента, как научился самостоятельно передвигаться на костылях. Должно быть, юношу мучил какой-то внутренний недуг, о котором он и сам хорошо знал, поэтому не шёл к врачам... Может, совесть? Муки совести... почему бы и нет? Это очень хорошо стыковалось с его теорией о похищении и, возможно, убийстве профессора неуравновешенным студентом! Но вот доказательств у Раду не было.
До тех пор, пока однажды после университета Геворг не изменил свой привычный маршрут.
Юноша шёл, ориентируясь по карте - ясно, что он делал это впервые - и конечным пунктом его путешествия оказался четырёхэтажный дом, полностью занятый маленькими офисами. Здание относилось ещё ко временам Мошицкого и считалось историческим памятником эпохи, поэтому его не сносили. Жить в тесных клетушках незавидной планировки тридцатых годов было немыслимо, посему государство выкупило пустующий дом и сдало помещения развивающимся фирмам, а те были только рады получить свой небольшой офис в центре Ворцлава.
Уже вечерело, когда Геворг поднялся по истёртым ступеням здания; выждав немного, Раду последовал за ним. Он заглянул внутрь, приоткрыв скрипящую дверь: длинный коридор первого этажа со множеством дверей был пуст, в мигающем свете дневных ламп сверкали всевозможные таблички с названиями фирм; на тёмной лестнице слышались неуверенные шаги. Раду пошёл на звук и оказался на втором этаже, полутёмном из-за погасшей лампы. Геворг стоял там, на границе света и темноты перед неприметной дверью. Тишина в здании казалась напряжённой, и фигура застывшего перед дверью паренька странным образом подействовала на Раду - угнетающе. Наконец он пошевелился, поднял руку и негромко постучал. Из-за двери ответил женский голос, и волосы на голове Лебовски встали дыбом: неужели Морана?! Как только Геворг скрылся за дверью, Раду на цыпочках подбежал ближе и прислушался - в комнате разговаривали. На двери висела золотая табличка с чёрными оттеснёнными буквами: "Халина Марудо. Психолог".
***
– Прежде всего, поговорим об оплате. Ты же понимаешь, это не подработка в университете, а моё дело... Я беру 60 злотых за сеанс. Если ты решишь регулярно приходить ко мне в течение какого-то времени, я вставлю тебя в своё расписание. Опоздания остаются на твоей совести, они будут оплачиваться как отнятое у меня время. Тебя устраивает такой расклад?
Геворг слушал Марудо лишь краем уха, витая далеко в своих мыслях. Как только женщина замолчала, он рассеянно кивнул, соглашаясь со всеми условиями.
– Хорошо. В таком случае, расскажи мне, что произошло? Почему ты решил обратиться ко мне вне университета?
– Помните, я говорил вам, что плохо сплю?
– Кошмары. Да, я помню. Они не прекратились?
– На самом деле, прекратились: я всё ещё плохо сплю по ночам, но не вижу снов. Дело не в этом... Я не знаю, что со мной происходит. В голове каша, и постоянное давление... всего!
Геворг пытался выразить какую-то мысль, но у него не получалось подобрать слова: он постоянно сбивался, терял нить предложения - а потом вдруг резко замолчал и, сглотнув, прошептал: