Чтение онлайн

Когда они возвращались, у ограды обители их встретил встревоженный Иларион.

– Батюшка Давид Святославич, Ефросиньюшка и Евпраксиньюшка беспокоиться стали…

– Как Ефросиния? – на ходу бросил князь.

– Одному Богу известно как, – невнятно ответил Иларион, открывая калитку в ограде.

Утром Олексу разбудил Иларион.

– Вставай, присный [102] , пора, – качал за плечо Иларион парня. – Солнышко-то уже уморилось вверх подниматься, а ты все нежишься, греховодник…

– Спалось так, отец Иларион, что даже снов никаких не видел, – потягивался и широко зевал Олекса, – а-га-а…

– Брашно [103] давно на столе, – с неподдельной отцовской любовью смотрел Иларион на сильное, молодое тело Олексы, – вкупе [104] есть будем…

Олекса спрыгнул с лежака, еще раз потянулся, подняв руки, потерся о косяк двери спиной.

– Чешется, – усмехнулся он, – русской бани нет – беда-а… Березовым веничком бы – ах!

– Говорят, апостол Андрей Первозванный наши бани любил…

– Еще бы! – воскликнул Олекса. – Как их можно не любить!..

– Рассказывали тут как-то заезжие монахи из Франции, кажись, – стал вспоминать Иларион, тер ладонью лоб.

– И что они рассказывали?

– Ихний король Людовик, не помню, какой по счету, помылся два раза: когда родился и когда умер… И то другие отмывали!.. А ты баишь, как можно не любить бани!.. Кое-где, как видишь, не любят.

За трапезным столом Иларион сказал:

– Днесь [105] в город вкупе пойдем…

Но перед тем как пойти в Иерусалим, они оба побывали в келье Ефросиньи. Теперь она больше лежала, мало поднималась. Олекса стал у ее постели на колени и заплакал. Игуменья погладила его голову сухой бледной ладонью и тихо пожурила:

– Почему же ты плачешь, отрок? Я к Господу иду, а ты будто недоволен, обижен и плачешь… Не плачь… Поклонись Гробу Господнему и за меня.

– Поклонюсь… матушка Ефросинья, – сдерживая слезы и вытирая рукавом нос, сказал Олекса. – Сразу в храм пойду и помолюсь…

Он так и сделал: молился в храме и внимательно смотрел на Гроб Господний и на все, что было вокруг него. А когда они с Иларионом вышли в город, Олекса спросил:

– Жалею, что не на Пасху я здесь, а то посмотрел бы, как сходит Благодатный огонь… Отец Иларион, а ты видел?

– Да вот, как тебя… Многие паломники из Печерской лавры, которые были здесь, тоже видели… Игумен Даниил, что жил в монастыре Саввы Освещенного, много писал о снисхождении ко Гробу Господнему Благодатного огня… А как же!..

– Ну, как это он сходит, с каких пор?

– Одному Богу известно… Ходил я в монастырь Саввы, там много монахов, знающих о Благодатном огне… Спрашивал я… Мне было речено о том, что еще апостолы видели, как неотвратным огнем засиял Гроб Иисуса Христа после его Воскресения… Апостол Петр так и сказал: «Предста ко Гробу и свет зря во Гробе ужасашеся…» Мне поведали, что латинский монах Бернард еще в старину писал, что в субботу на Пасху, после того, как в храме пропели: «Господи, помилуй», зажегся свет в лампадах, висевших над Гробом…

– Где ж мне было узнать о том, – вздохнул Олекса.

– Поживешь здесь, много знаний приобретешь… Мог бы и схиму принять, – осторожно напомнил Иларион, на что Олекса отрицательно покрутил головой. – Это понятно, – продолжал Иларион, искоса поглядывая на Олексу, – живем мы бедно… Работать бы, но рук мало, нас, русских, здесь немного и до Руси далеко, вот приехал князь Давид Святославич, пожертвовал нам, будет некоторое время чем жить, а простые паломники приходят без гроша в кармане… Их самих надо накормить, напоить, приютить… Благо, что есть свободные кельи… Основатель монастыря Феодосий Великий строил не только жилища для своих насельников, но и помещения для бедных, для паломников, как будто знал, что и мы придем сюда…

– Отец Иларион, сейчас я с тобой не пойду, – вдруг сказал Олекса и, видя испуганные глаза Илариона, объяснил: – В Иерусалиме еще побуду, а в монастырь вечером вернусь…

– Ну, – беспомощно развел руками Иларион, – воля твоя… Смотри не затеряйся…

И они разошлись. Олекса глянул на солнце – как раз время, где-то у храма Гроба Господня его ждет Абу-Муаз, как и договорились. У Олексы появилась в голове мысль: и он может сделать пожертвование русскому монастырю, только надо добыть побольше монет… А как добыть в совершенно незнакомом городе? В шахматы сыграть на деньги! Он долго ходил по площади, примыкавшей к храму, вглядывался в лица людей, одетых в арабские одежды, но Абу-Муаза не увидел. Может, подводит зрительная память? Разочарованный и раздосадованный, он уже хотел покинуть площадь, как вдруг чья-то тяжелая рука легла на его правое плечо. Олекса вздрогнул и мгновенно обернулся: перед ним стоял Абу-Муаз и улыбался.

– Думал, не приду? – спросил араб.

– Честно, да…

– А я пришел…

Некоторое время они шли по улице молча. Толпы людей двигались им навстречу, другие подпирали их. Время от времени толпа почтительно расступалась, пропуская шурпу – отряд сторожевой службы города. Это были крестоносцы в доспехах, вооруженные пиками и мечами. Гремя и звеня металлом, они – кто с насмешкой, кто с подозрительностью – посматривали на стоящих вдоль их пути горожан, особенно на паломников.

– Амори не любит беспорядков, – заметил Абу-Муаз, имея в виду короля Иерусалимского королевства. – А более всего, просто боится: под одеждой паломников могут быть и шпионы Салах ад-Дина Юсуфа Ибн Айюба… Этот армянский курд еще покажет себя! Пока он в Дамаске, но будет и здесь… Кстати, Олекса, Салах ад-Дин, или Саладин, как его называют в Иерусалиме, большой любитель шахмат… Особенно он любить играть с несравненной красавицей Зитой, своей сестрой, – она тоже настоящая алия [106] шантранджи! Но… – погрозил пальцем Абу-Муаз и смолк, не договорив и надув щеки.

– «Но» что? – Олексу задело это таинственное, грозное «но», и ему захотелось узнать, в чем его суть.

– Не приведи аллах играть с ней, – с грустью сказал Абу-Муаз. – Если даже случайно играющий с Зитой пальцем дотронется до нее – тут же будет украшена шея… [107] Коснуться ее – это значит подписать себе смертный приговор.

Араб помолчал, напугав своим рассказом не только Олексу, но и самого себя. А потом, глубоко, даже с облегчением, вздохнув, миролюбиво толкнул плечом в плечо Олексу.

– Нам это не грозит, мы с Зитой играть не будем… С Абу-Мутасимом потягаемся… Да, да, этот толстый кошелек любит шахматы, его-то и надо попотрошить.

Они остановились, Абу-Муаз полез в свой кошелек, висевший на широком поясе, и вынул несколько серебряных динариев. Послюнявив указательный палец правой руки, на котором отражали солнечный свет два дорогих перстня, посчитал монеты и дал их Олексе.

– Там неудобно будет давать тебе, – сказал он. – Здесь ишрин [108] динариев…