Чтение онлайн

Предложение друга казалась ему несбыточным и страшноватым, но иного пути у него не было, возвращаться к Абу-Муазу он не хотел ни за какие коврижки.

– Зато я знаю. – Десимус решительно взял под руку Олексу и, слабо упирающегося, повел в казарму, приговаривая: – Вместе в Египет отправимся и найдем тебе там Клеопатру, век благодарить меня будешь… Потом подумаем, как нам вернуться в свои пенаты… Честно говоря, роль рыцаря мне больше нравится на сцене театра, а не в жизни, но… придется сыграть и эту роль…

Начальник охраны Огюст де Пуссе, человек в летах, грузный, с пышными усами, с аккуратно подстриженной бородой, с длинными до самых плеч поседевшими волосами, опытным глазом из-под косматой брови долго с ног до головы рассматривал Олексу: молодой, ладный, широк в плечах, научить владеть мечом – и готовый воин.

– Головой ручаюсь, – поддерживал друга стоящий рядом Десимус.

– А у нас по-другому и не бывает, – не оборачиваясь к нему, ответил начальник охраны. – Веди его к коптенариусу, вели одеть, обуть, выдать доспехи и меч… И учить, учить владеть оружием, не то выгоню вон! Мне бездельники не нужны! – резким тоном приказал Огюст де Пуссе.

Конечно, он мог и придирчивее быть к новобранцу, в его воле – принять или не принять на службу в охрану короля, не всякому дается такая привилегия. Но этого попрыгунчика из Рима прислала к нему сама королева, а теперь и он привел своего дружка и готов положить за него голову. Вот и приходится старому служаке терпеть всякие унижения. Пришел Огюст де Пуссе в Палестину в молодости уже после Крестового похода, Иерусалим уже был взят, Гроб Господен освобожден от нехристей. Потянула Огюста сюда, как и многих рыцарей Франции, да и всей Европы, взбаламученной проповедями Римского папы Урбана II, романтика и жажда несметных богатств, которым так изобильны загадочные восточные страны, с их сосущими мундштуки кальянов султанами и сказочными шехерезадами с голыми пупками. Уехал Огюст из дома и остался гол как сокол. Романтика растаяла, как запоздавший весенний снежок на крышах Парижа, а богатства были, но попадали всегда мимо его кладовых, в виде тощего кошелька на потертом кожаном поясе, на котором еще болтался меч, требовавший чьей-то невинной крови. А Франция без него совсем не скучала. Молодая жена, не дождавшись его, вышла замуж за рыцаря-домоседа, именье без хозяина стало разоряться, и остатки его были проданы с молотка. Осталось у Огюста де Пуссе от графского достоинства только «де», и рад он был, что король Амори не отвернулся от него, а поручил возглавить службу личной охраны.

К вечеру того же дня Олексу невозможно было узнать: в военном снаряжении он неуклюже двигался, спотыкался, не знал, куда девать тяжелый металлический щит, а тут еще меч, висевший на поясе, при ходьбе бил и бил по колену. Изнуряла еще и тренировка на закрытой площадке за казармой.

– Меч, меч крепче держать! – требовал от него начальник Огюст де Пуссе. – Ты не мадам на балу у короля, и меч не цветы в ее руках… Учись убивать врага, иначе он тебя укокошит…

Хотя охрана была пешей, однако часто были тренировки езды на конях. Сам начальник имел коня, и с помощью какого-нибудь охранника садился в седло. И когда охрана строем, звеня доспехами и обливаясь потом, шагала по брусчатке улицы Иерусалима, Огюст де Пуссе с важным видом восседал на гнедом жеребце, который фыркал и гнул спину под тяжестью своего несменяемого седока.

Тяжело приходилось, но Олекса терпеливо переносил эти невзгоды, ибо попасть, как глупая плотва, на крючок Абу-Муаза ему не хотелось. В той или иной группе крестоносцев ему не раз приходилось маршировать по улицам и площадям Иерусалима. Люди расступались перед ними, говоря: «Шурпа, шурпа», то есть «охрана» по-арабски. И Олексе показалось, что однажды он даже видел Абу-Муаза, уступавшего дорогу крестоносцам, однако заметил ли араб его среди других воинов? Если заметил, то пусть знает, с кем имеет теперь дело!

Так, в труде и тренировках прошел год. Олекса все время думал о монастыре, но пойти туда не решался: стеснялся показаться на глаза Илариону – ведь он ушел, не объяснившись с ним. «Как-нибудь потом», – часто, вспоминая о монастыре, шептал сам себе Олекса. Снова был май, снова улицы Иерусалима заполнялись паломниками, которые теснились в храме Воскресения, по Виа Долороса поднимались на Голгофу, неся на совести большой и тяжелый груз накопившихся вольных и невольных грехов, от которых со слезами на глазах пытались освободиться на месте распятия Христа. Отпускали на Пасху в храм Гроба Господня и охранников. Ходил с ними и Олекса, видел схождения Благодатного огня и уже при зажженных свечах наблюдал, как его друзья по охране, эти стоялые жеребцы, увидев молодых монашек, искусственно создавали еще большую тесноту и распускали руки, бесцеремонно ощупывая бедных, перепуганных Христовых невест. Олексе это не нравилось, и он старался отходить подальше и не смотреть на это богохульство.

Амори посмотрел на себя в зеркало и остался недоволен: куда делась стать, красота, которой он покорял женщин королевства? Последнее время он мало ел и пил, однако толстел, грудь опустилась ниже пупа – стыдно раздеться перед молодой женой. Да и на коня, садясь, теперь лихо, как прежде, не закинет правую ногу и молодецки не вскочит в седло. Потому-то и военные походы становились ему в тягость. Король ожидал прихода Гильома Тирского, который, как стало ему известно, возвратился из Константинополя, опережая на несколько дней основное посольство в Византию. Архидиакон спешил порадовать короля хорошей вестью. Гильом, как всегда, тихо вошел в покои короля.

– Сир, – сказал он и поклонился.

– Г-гильом, Г-гильом, – подал руку архидиакону Амори. – Ну, рас-рассказывай…

– Византия пришлет войска и флот, – кратко ответил Гильом.

– Я ж-ждал этих в-вестей… Ждал! – воскликнул король и хлопнул в ладоши. В дверях показался слуга. – В-вина! – приказал Амори.

Однако вместо вина слуга впустил бесцеремонно оттолкнувшего его в дверях незнакомца.

– Сир, – раскланялся незнакомец, видно было, что он только с дороги, одежда в пыли и запах вспотевшего коня – свидетельствовали об этом. – Я из Дамаска… Эмир Дамаска Аль-Малик Аль-Адиль Нур ад-Дин Абу аль-Касим Махмуд ибн Имад ад-Дин скончался. – Произнеся последнее слово, незнакомец особенно низко раскланялся.

– Исидор! – радостно воскликнул Амори, узнав в незнакомце свое доверенное лицо во вражеском стане, крепко обнял его, смеясь, кулаком толкнул в правое плечо и снова хлопнул в ладоши: – Да где же вино?.. Вина!..

Гонец из Дамаска привез действительно важную весть для Иерусалимского королевства, которое было стиснуто с севера сирийской армией Нур ад-Дина, а с юга, со строны Египта, войсками набиравшего силу Салах ад-Дина. После смерти своего дяди, визиря Египта Ширкуха, этот честолюбивый племянник быстро провозгласил себя султаном страны. В мирное время оба этих влиятельных деятеля враждовали между собой, Нур-ад-Дину не нравилось усиление своего вассала Салах ад-Дина, которого все чаще стали называть просто – Саладином, но если шла угроза против кого-нибудь из них, они объединялись. И горе было тому, кто на них нападал! Смерть Нур ад-Дина, которого в то время живущий историк Ибн аль-Асира называл самым добродетельным и справедливым, хотя бы на короткое время, пока мусульмане придут в себя после потери любимого эмира, развязывала руки королю Амори. Два предыдущих похода на Египет не увенчались для него успехом, а теперь открывалась новая возможность зачерпнуть наконец в шелом водицы из великой реки Нил, как это удалось когда-то воинам Александра Македонского!

– Н-нам с-сам Г-господь благ-говолит, – сказал Амори, – н-не с-станем до-дожидаться виз-зантийцев, с-своими с-силами по-покорим Египет…

– Саладина в государстве не будет, сир. Его отец Айюб упал с коня и разбился, – сообщил еще одну новость Гильом. – Сын уедет хоронить отца…

– С-сборы! – еще больше возбудился Амори. – Н-нельзя терять в-время…

Иерусалим гудел. Всюду были солдаты, как в день захвата города. В королевском дворце толпились вооруженные до зубов бароны. Амори, как всегда перед походом, был сосредоточен. Тревожило его более всего то, что сын его Болдуин, прямой наследник, болевший проказой, не будет долго править страной, если вдруг с ним, Амори, что случится в походе. Бароны показывают вид, что преданы ему, но между ними уже идет борьба за будущую власть или влияние на нее. Норовит уже стать регентом Болдуина сенешаль королевства Миль де Планси, заявляет о своих правах Раймунд III, граф Триполи, дядя Болдуина. Не откажется от власти и Сибилла, старшая дочь от первой жены, которую уже теперь граф Триполи сватает за Гильома де Монферрата, родственника сразу двух монархов – Людовика VII и Фридриха Барбароссы. «Ох и грызня же будет», – с горечью подумал король и тут же отбросил эту мысль прочь, ибо получалось, что он уже похоронил себя.

Собирался в поход и Олекса. В один из дней он отпросился у Огюста де Пуссе и отправился в монастырь Святого Феодосия. Узнав в крестоносце Олексу, Иларион чуть не закричал во весь голос, но во время рукой прикрыл свой рот и только изумленно промычал.

– Да ты ли это, Олексушка? – опомнясь, спросил Иларион, обойдя вокруг парня и разглядывая его амуницию. – Ты – и вдруг крестоносец! Рассказывай, как это случилось, где ты пропадал… Целый год ни слуху ни духу!

Олекса чистосердечно исповедовался перед отцом Иларионом, попросил прощения.