Чтение онлайн

И вот падаю. Падаю и вижу: на твёрдое падаю. На скалу какую-то. Бу-бух-х!..

— Вставай, засоня! Пора!

Я так и подпрыгнул на диване.

Смотрю: папа. Будит меня.

— Оо-хх! — вздохнул я.

— Вовка, ты чего это?.. — испугался папа. — Вид — будто тебя в прорубь окунали. Не заболел ли?

Чувствую: руки-ноги целы. Тут я вскочил.

— До чего же ты меня вовремя разбудил, — говорю.

— А как же иначе? Поход назначен и — никаких гвоздей!

Мы вышли из дому, направились к Борькиному, а он уже сам бежит навстречу. На спине рюкзак с провизией. Трясётся, как горб у верблюда.

— Где мои лыжи?! — кричит. — Дайте их сюда!

В электричке народу было много. С лыжами, санками, рюкзаками, гитарами.

Все в толстых свитерах, в брезентовых куртках, в крепчайших ботинках.

Тут и мне показалось, что я не просто лыжник, а тоже… какой-нибудь полярник-зимовщик. Только мы ещё до зимовки не добрались, едем пока.

Кругом весело, шумно.

Кто песни поёт, кто разговаривает, а кто от усталости спит и похрапывает.

Но самое главное — это, конечно, собаки.

Они высовывались из-под лавок. Смирные такие. Будто никогда и ни за что не подерутся друг с другом. Собаки очень внимательно слушали походные песни и когда громко чихали, прятали свои головы обратно под лавки. Прямо какие-то перевоспитанные собаки.

Как только мы устроились, Борька схватился за свой рюкзак. Ему специально для походов купили термос. Совсем новенький, зелёного цвета, с красным маком на боку. В него целый литр вмещается.

Борька достал термос, потрогал руками и даже щекой приложился.

— Холодный-то какой, — говорит. — Прямо не верится, что у него там внутри жарко.

— У него там внутри кипяток, — говорю.

Борька похлопал рукой по термосу.

— Сосуд! Целый литр вмещается!

— Если налить под самую пробочку, так и больше будет.

— У меня под самую…

— Молодчина, Борька. Запасся, — улыбнулся папа.

— Ребята, — обрадовался вдруг Борька, — а давайте сейчас!.. По кружечке, а?!

— Ишь разогнался, — остановил его папа. — Ещё успеем чаями набаловаться. Ещё они нам здорово пригодятся.

— А может, я это?.. Загляну в него. Может, чай совсем остыл. Термос-то новый. Ещё не известно, как он работает. Хорошо или плохо.

И Борька посмотрел на папу.

— Ладно, валяй. Для проверки.

Борька отвинтил крышку. Дёрнул пробку и сунул нос в термос.

Из зеркального горлышка вырвался белый клубок пара. От неожиданности Борька даже головой тряхнул.

— Обжёгся?!

— То-то!..

— А пахнет-то как! — сказал Борька как ни в чём не бывало. — Крепким душистым чаем пахнет.

Все вокруг рассмеялись.

Только один даже не улыбнулся. Такой пожилой, с седыми бровями. Лицо хмурое, недовольное. Он напротив меня сидел. Уткнулся носом в воротник и сидит совсем скучный. Даже злой какой-то. Сидит, будто ничего вокруг не видит и не слышит.

— Борька, — говорю, — закрывай термос! Выстудишь его, потом пей холодный!

— Вот что, гаврики, — сказал папа, когда Борька закрыл термос, — вчера-то мы так и не договорились, как проведём сегодняшний денёк. Давайте решать. Можно прогуляться по какой-нибудь гоночной трассе, если только наши ноги через километра три не начнут заплетаться в морские узлы. А можно махнуть к Столовой горе, на трамплин…

— Конечно, к Столовой! — кричит Борька. — Трассы!.. Больно нужно прогуливаться по этим трассам! С трамплинов прыгать — это да!

А я как вспомнил про свой ночной прыжок, так мне что-то не очень захотелось на Столовую гору.

— А ты что скажешь? — спросил меня папа.

— Я?.. Прямо не знаю…

— Да знает он, знает! — сунулся за меня Борька. — Конечно, на Столовую! Ведь верно, Вовка?!

Купили человеку красивый термос, так теперь его прямо не узнать. Шумит, за других суетится.

Поезд начал тормозить.

Папа приподнялся и посмотрел в замороженное окно.

— К какой это станции мы подъезжаем?

— Хлопцы… Хлопцы, худо мне… э-эх, худо…

Я даже не сразу понял, откуда раздался этот хриплый голос. А потом догадался. Потому что папа склонился над хмурым дядькой.

Дядька всё хотел встать и — не мог. Папа приподнял его.

— Борька, Вовка, берите лыжи, выходим. Быстро!

Но пока мы выбирались в тамбур, двери закрылись, вагон качнулся, тронулся.

Тут папа дёрнул красную ручку на стене. Поезд затормозил, и двери открылись.

Мы вышли на перрон. На нём совсем никого не было.

— Проспят, а потом стоп-кран рвут, — донеслось из тамбура.

Но двери закрылись и поезд ушёл.

Дядька обхватил одной рукой папу за шею. Он прямо повис на нём. Шапка его чуть не упала на землю, но Борька вовремя подскочил и поправил.

— Куда же вас? — спросил папа. — Есть ли здесь какой-нибудь медпункт?

— Не надо медпунктов. Живу я здесь. Вы уж мне только до дому помогите… А там у меня своя докторша… Она знает…

— Оставайтесь здесь, дождётесь меня, — сказал нам папа.

— Идите все. Следующая электричка не скоро. У меня дождётесь.

Мы перешли через дорогу.

Прошли мимо будки стрелочника, а потом свернули на тропинку.

— Ну вот, хлопцы… Неужто дошли… Этот дом…

Стали подниматься на крыльцо.

Открылась дверь, и пожилая женщина бросилась нам навстречу.

— Петрушенька!.. А я-то всё думала, как ты там в дороге, не скрутило бы тебя. Ведь задержался-то как, со вчера жду…

— Ничего, Аннушка. Жив твой Пётр Васильевич. Теперь жив. Твоими молитвами. Спасибо добрым людям, вот… докандёхал…

— Спасибо, спасибо вам, милые! Проходите в дом. Я сейчас… Ему ведь только укол… Задержка вышла, оттого и скрутило его. А вы раздевайтесь пока. Вот сюда вешайте…

Петра Васильевича отвели в другую комнату.

Оттуда запахло лекарством.

— Ну, Аннушка, ангел-хранитель, кажись, всё. Кажись, снова в строю, — раздался совсем бодрый голос.

— Да полежи ты, Петруша. Полежи ещё чуток.