Чтение онлайн

Он сел рядом, она посмотрела на него серыми выпуклыми глазами сквозь упавшие на лоб патлы.

– Что я могу для вас сделать? – спросил Иван Николаевич и протянул визитку.

Она сказала:

– Нога чешется, где косточка, укусил кто-то, хрен чего…

И положила свою левую ногу ему на колени.

Он осторожно погладил ее лодыжку.

– Сильнее! – сказала она.

Он почесал сильнее.

– Ага, всё, – она убрала ногу, смяла пустую пивную банку, он увидел, что у нее широкие ладони и короткие ногти, она бросила банку в угол, встала и пошла к своим музыкантам.

А Иван Николаевич пропал. В смысле погиб.

Потому что Кася его не любила.

Он был ресторатор, владелец трех сетей: дешевых греческих кафе «Эмброс», вегетарианских кормушек «Гринхауз» и сверхдорогих кабаков, которые назывались именами русских писателей-демократов: «Belinsky», «Herzen», «Saltykoff-Schedrin». Самым роскошным был Nekrassoff, где официанты были в настоящих лаптях и онучах, а в зале стоял тот самый игорный стол.

– Когда ты разоришься, наконец? – спрашивала Кася.

– Тогда ты выйдешь за меня? – он пытался ее обнять.

– Зачем бедным людям жениться? – смеялась Кася, отодвигаясь.

Иван Николаевич впервые понял, что бывает не просто любовь или желание, а безумная страсть. Основной инстинкт. Роковое влечение. Не в кино, а на самом деле. И еще что бывают вещи, которых не купишь.

А если не купишь, то зачем тогда деньги?

Наверное, деньги почувствовали, что он их разлюбил. В ответ они разлюбили Ивана Николаевича. Но ему было наплевать – он любил Касю.

Через два года у него остался только ресторан «Nekrassoff». Но теперь это была обуза, дорогая игрушка. Через три месяца он продал его за долги.

Сам сел за руль и поехал к Касе. Без звонка. Наудачу.

Она была дома. Она посмотрела на него и всё поняла.

– Привет, – сказала она. – Давай, мой руки, я тут баклажаны пожарила.

Сказала как мужу, который пришел с работы. Повернулась идти на кухню.

Иван Николаевич шагнул к ней сзади, схватил за плечи, прижал к себе. Она повернулась к нему, и они первый раз поцеловались. Он обнял ее молодое жесткое тело, ее руки сомкнулись у него за спиной, она застонала от поцелуя, приникая к нему, дрожа от желания, от нее пахло сигаретами, пивом и горелыми проводами, и Иван Николаевич вдруг понял, что больше ее не любит.

Вот как в тот раз влюбился, так сейчас и разлюбил.

– Я пришла тебе сказать, что ты мерзавец и подонок, – сказала Маша прямо в дверях. – Чаю хоть нальешь? Я продрогла пешком от метро идти. Автобуса не дождешься. Вообще-то наглость жить в такой дали.

– Ну, проходи, – растерялся Миша. – Вот, мамины тапочки возьми.

И сам пошел на кухню ставить чайник.

– А мама где? – крикнула Маша вслед.

– На даче! – крикнул он уже из кухни. – Они с Настей утром уехали, будут завтра вечером.

– Понятно, – Маша вошла в кухню. – Ну, где твой чай?

– Погоди, вода закипит, – сказал Миша.

Маша уселась на табурет и в упор поглядела на Мишу своими прекрасными зелеными глазами.

– Чего смотришь, гад? – спросила она и сверкнула ясными белыми зубами.

– По-моему, это ты смотришь, – сказал Миша и отвернулся. – Вот варенье есть, бабушка привезла.

– Ты самый настоящий подлец! Как ты смел так с Наташкой поступить? Предатель! – Маша даже хлопнула ладонью по столу.

– Ты чего, скандалить приехала? – робко спросил Миша. – Ты тут при чем?

– Не перебивай, – сказала Маша.

– Я молчу, – сказал Миша.

– Вот и молчи, – сказала она, залезая ложкой в банку и доставая клубничину. – Черт! Гадство какое! Обкапалась! – она быстро расстегнула кофточку, сняла ее, оставшись в черном лифчике, и побежала в ванную.

Вернулась в халате.

– Это мамин, – сказал Миша. – Лучше возьми Настин. Синенький такой.

– Почему?

– Твой волос случайно останется, и мама будет орать.

– Какой же ты негодяй, – выдохнула она, но ушла и вернулась в другом халате. – Ты хоть понимаешь, какой ты подлый?

– Понимаю, – покивал он.

– Значит, так, – сказала она. – Я выстирала кофту, мне не в чем идти. Я вынуждена остаться у тебя ночевать, хоть ты и подонок. Постели мне скорей, я устала, я дико спать хочу. И дай полотенце умыться.

Миша постелил ей в комнате Насти, младшей сестры.

– Отвернись! – закричала она, стоя в дверях, едва прикрытая полотенцем.

Миша отвернулся и бочком вышел из комнаты.

Пошел в кухню, вымыл чашки. Потом пошел в большую комнату, где стояли его диван и столик в углу. Быстро доделал алгебру. Почистил зубы и лег спать.

Утром сквозь сон он услышал, как хлопнула дверь. В одних трусах выбежал на лестницу. Она уже спускалась на лифте.

Миша высунулся из окна. Увидел, как Маша выходит из подъезда.

– Пока! – крикнул он.

– Гад! – крикнула она и погрозила ему кулаком.

Позавчера:

Снилось, как я хожу по нашей старой стекляшке ГФ-1 – первому корпусу гуманитарных факультетов – и ищу свою кафедру. Здание немножко другое: в торцах выстроены просторные кубические пространства с эскалаторами вверх-вниз, и вообще всё похоже на большой современный торговый центр, и пахнет, как в торговом центре, одеколоном, новой обувью и кофе. Но, однако, это наш факультет.

Вижу, мой однокурсник Миша Бибиков едет по эскалатору вверх. Машу ему рукой, он начинает переступать ногами назад, чтобы я успел его догнать. Обнимаемся.

Вчера:

То же здание, первый этаж, всё разрушено. Стены целы, перегородок нет. Известка и мел под ногами. Столы, на них навалены платья, старинные, кружевные, как я накануне днем видел в музее барона Мюнхгаузена здесь, недалеко от нашей гостиницы, на мызе Дунти.

Я знаю, что теперь вместо филфака – модное ателье, даже два, а хозяйки – Оля Савельева с кафедры классической филологии и (почему-то) Люся Телень. Я их пытаюсь разыскать, пробираясь сквозь завалы колотой известки.