Чтение онлайн

В девственности Ависаги присутствует глубокий смысл, и нравственный, и политический. Пока я не познал ее плотски, она остается скорее служанкой, чем наложницей, а стало быть, не попадает вместе с моим гаремом в собственность моего преемника как часть царского имущества. Входя в принадлежащую другому женщину, мужчина тем самым посягает на его властные прерогативы. Вам ведь известно, что сделал Авессалом пред солнцем с теми десятью наложницами, которых я оставил присматривать за порядком во дворце. Думаете, это оттого, что они были так уж красивы? В глазах, которые Адония выкатывает теперь на Ависагу, явственно сквозят прагматические соображения, связанные с его предвыборной кампанией. И предусмотрительная Вирсавия определенно подозревает, что я могу потворствовать их союзу.

— Ты еще имеешь возможность убраться отсюда, — наставляет она Ависагу прямо в моем присутствии, как будто я слепой, глухой и вообще отсутствую. — Пили его, изводи. Делай ему больно, когда причесываешь. Натыкайся на что ни попадя и все роняй. Я-то знаю, как довести его до белого каления. И не мойся ты каждый день. Суп подавай холодный. Постоянно выходи из себя. Ной побольше. Он и сдастся. Не повторяй моей ошибки. Снаружи куда лучше, чем здесь.

— Вот и я тебе то же самое твердил, — напоминаю я Вирсавии. — Да только ты меня не послушала.

— Почему ты меня не слушаешь? — наседает Вирсавия на Ависагу.

Сдержанно улыбаясь, моя служанка опускает лицо и качает головой. Робко взглядывает на меня блестящими глазами. Я — царь Давид. Пусть даже старый и дряхлый, я все равно остаюсь ее принцем. Она и вообразить не в состоянии, говорит Ависага, что может быть с кем-то другим, разве что по откровению свыше.

— Без откровения свыше, — уныло замечает Вирсавия, — народ необуздан.

— И что это, собственно, значит? — интересуюсь я.

Вирсавия признается, что и сама того не ведает.

— Так, думала вслух.

— Еще одна премудрость Соломонова?

— Яблоко от яблони недалеко падает.

— А вот и другая, которой я тоже никак в толк не возьму.

— Соломон то и дело повторяет это.

— Что яблоко от яблони недалеко падает? Но что это значит?

— Почему ты сам у него не спросишь?

— Куда ж ему еще падать? И далеко ли, по-твоему, падает груша?

— Соломон тебя полюбит, — уклоняясь от ответа, говорит Вирсавия Ависаге. — Он и сейчас о тебе очень высокого мнения.

— Если я ее отпущу, — Вирсавия не обращает на меня внимания, поэтому я поворачиваюсь к Ависаге и начинаю сызнова, — если я тебя отпущу, голубка моя, ты ведь не с легким сердцем покинешь меня, верно? Мое же сердце полетит за тобой.

Что ждет ее снаружи? Ну, станет она женой первого, кто даст ее отцу хорошую цену, и проведет жизнь в беременностях и нудной домашней работе. В печали и муках будет рожать она детей, колотиться по хозяйству, бесконечно трудиться трудом в тысячи раз более тяжким, чем у меня. В чем же тут выигрыш?

— Мужья, слава те Господи, помирают, — отвечает прозаичная Вирсавия. — Иначе не видать бы ему Авигеи, да и меня тоже. А нет, так их легко спровоцировать на развод. Попили его немного, сама увидишь. Изводи его, ори почаще, чтобы знал свое место. Ты даже удивишься, как легко получить от мужа все, что захочешь.

— У меня уже есть все, чего я хочу.

На ее слова Вирсавия обращает не больше внимания, чем на мои.

— И главное, пили его, пили и пили, — продолжает она так, словно Ависага с ней согласилась. — Пили и требуй. И всегда изводи. Выйди за старика — его извести будет проще, — а тем временем присмотри себе кого-нибудь помоложе, с которым можно будет всласть покувыркаться, когда этот помрет. Знаешь, как это приятно?

Хмельные, размалеванные блудницы, наставляет она юную женщину, и зарабатывают, между прочим, неплохо — серебро, золото, даже драгоценные камни. С грациозностью прелестной статуэтки опустившись у глиняного очага на колени, Ависага, смиренная, но решительная легонько качает головой и заливается густым румянцем. Она старается, чтобы уголь в очаге горел еле-еле. Нет, она предпочитает остаться со мной. Слова ее веселят мое сердце.

— Он любовь моя, — застенчиво произносит она, — и он взял меня в сад свой.

Девочка эта послана мне небесами; я поневоле думаю, что, видимо, сам того не сознавая, чем-то порадовал ангелов. Или она все же слишком хороша, чтобы быть настоящей? Тело ее безупречно, душа завораживает. Лицо — словно зрелый гранат; волосы — точно соболь в ночи; царственная шея, как столп литой меди, а ноги — это если смотреть сзади, — как мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях. Уста ее — сладость. Запах межножья ее — почти неизменно яблоки и акации или ароматы ливанские. Так, теперь спереди. Живот ее — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево — ворох пшеницы, обставленный лилиями; и сокровенное сретение бедер ее — дельтоид совершенный, блистающий, точно угль нестираемый.

— Такая красавица, — погребальным тоном нудит Вирсавия, — такая прелесть, и тратится на него впустую. Ну что тебе здесь делать? Я-то хоть думала, что стану царицей.

— Царицей, как же, — злорадствую я. — А то я ей не говорил, что не будет она царицей. Нету у нас цариц.

— А я не поверила, — соглашается Вирсавия. Тут ее осеняет новая блестящая мысль, касающаяся Ависаги. — Слушай, а почему бы тебе не выйти за Соломона, ну, хоть сейчас? Если мы его как следует прижмем, он согласится. Гей, Давид, ну, ответь мне, что ты лежишь, как мамкин блин? Тогда мы с ней сможем править вдвоем и добьемся всего, что нам нужно. Я уверена, моему Соломону она в конце концов очень понравится.

— Она уже очень нравится моему старшему сыну Адонии, — обрываю я ее.

— Вот и еще одна причина, по которой тебе следует поскорее выйти за Соломона, — с энтузиазмом продолжает Вирсавия. — А то придется спать с этой тщеславной мартышкой, с Адонией, если именно он станет царем. Ты же часть его гарема.

— Как, между прочим, и ты, — произношу я со зловещим ударением на последнем слове.

Изумленный всхлип Вирсавии музыкой отдается в моих ушах, ошеломленное выражение лица ее — точно мед для моих слезящихся глаз. Есть такое определение: «упавшее лицо». Интересно, можно услышать, как оно падает?

— Быть этого не может! — провозглашает она, полагая, видимо, что подобного возражения достаточно для отмены всех естественных законов общества и Вселенной.

— Он же наследует гарем, — чопорно указываю я.

— И он захочет лечь со мной?

— А что тут странного?

— Что же, ему и Второзаконие не указ? И книга Левит? Разве может сын ложиться с женой отца своего?

— Ну, других книга Левит как-то не останавливала.

— Нет, он правда захочет? Ведь это же мерзость.