Чтение онлайн

Черпая рукой из пруда, я смыл слюну с бороды и вытер лицо рукавом грязного плаща, и кстати, вот что еще доводит меня до белого каления всякий раз, как я вспоминаю дурацкую статую, которую Микеланджело соорудил во Флоренции и которая якобы изображает меня: он изваял меня безбородым, чисто выбритым, без волоска на лице — мало того, выставил перед публикой в чем мать родила, да еще и с необрезанным концом! Если бы этот самый Микеланджело Буонарроти имел хоть малейшее представление о том, как мы, иудеи, относились тогда к наготе, он нипочем не водрузил бы меня в людном месте на пьедестал — со свисающим шлангом и с этой невзрачной, нелепой крайней плотью, с которой ни один уважающий себя еврей не показался бы на люди даже после смерти своей. Нам и всходить-то по ступеням к жертвеннику не разрешалось, дабы не открылась при нем нагота. К тому же в возрасте, в котором он меня изобразил, я был уже слишком занятым человеком, у меня не оставалось времени на то, чтобы, подобно его «Давиду», целыми сутками торчать на одном месте в течение нескольких столетий и ничего не делать — просто-напросто ждать, не подвернется ли что-нибудь интересное, причем с одной лишь пращой на плече, без одежды и даже без набедренной повязки, прикрывающей мою наготу. В общем и целом, работа Микеланджело сама по себе, может быть, и хороша, но ко мне она решительно никакого отношения не имеет. К тому же, если Вирсавия мне не врала, хрен у меня покрупнее, во всяком случае был, чем у этого его изваяния — даже и без дурацкой крайней плоти. Крайняя плоть вообще имеет нелепый вид, и я удивляюсь людям, которые от нее не избавляются. Собственно, мы именно потому и обрезаемся — любим выглядеть красиво. Вот и вся притча. Конечно, изваяние Донателло, тоже, кстати, флорентийское, будет еще и почище, — скандал, святотатство! — но его хоть сообразили засунуть в Баргелло, куда ни один что-то собой представляющий человек никогда и не сунется.

Нет, боюсь, от Микеланджело мы получили не Давида из Вифлеема, что в Иудее, а представление флорентийского педика о том, как мог бы выглядеть красивый израильский юноша, если бы он был голым греческим катамитом, а не крепким, румяным молодым пастухом, который в тот день пешком пришел в Сокхоф с тележкой провианта для трех своих братьев — пришел и остался на поле битвы, чтобы победить отвратительно бахвалившегося филистимского великана Голиафа.

Вот какие еще грустные мысли приходили мне в голову той ночью, проведенной неподалеку от Гефа, приходили, чтобы отравить эту ночь ощущением совершенной надо мною несправедливости. Справедливо ли, что человек, убивший Голиафа, оказался в итоге черт знает в какой, совершенно не заслуженной им дыре?!

В конце концов я уснул, и ресницы мои слиплись от слез, пролитых в забытьи. Когда я проснулся, голову мою покрывала роса, а в локоны набились комья земли. И я сразу почувствовал себя еще хуже. Следя, как утро в розовом плаще росу пригорков топчет на востоке, я чувствовал, как сердце мое обмирает при мысли о том, что никто больше не вспоминает о Голиафе, ни филистимляне, ни израильтяне, и гадал, да был ли он вообще — день, когда я убил Голиафа.

8

В пещере Одолламской

В расположенной на гористой окраине Иудеи, прямо над филистимской равниной, пещере Одолламской, в которой я укрылся после возвращения из Гефа, дела мои стали понемногу принимать более приятный оборот. Впрочем, поначалу веселого было мало, улучшения произошли далеко не за одну ночь. Завернувшись в изодранный плащ, я спал на земле, окруженный какими-то темными тварями, угрожающе менявшими во мраке свои очертания, и размышлял над тем странным явлением, что человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями. Ну, и еще наблюдал для разнообразия за светляками.

К удивлению моему, по мере того как стали просачиваться и распространяться слухи о том, где я затаился, до меня начали по крутым, обожженным, усеянным валунами склонам добираться люди, желавшие поступить ко мне на службу. Порою они прибредали по одному, порою по двое, по трое, но выпадали и дни, когда я всех пришедших и пересчитать-то не успевал; люди прибывали, вливаясь в набирающий силу поток. И что за люди, вы не поверите! Самая сволочь, отбросы общества. Никчемники. Бандиты и головорезы. Все притесненные, и все должники, и все огорченные душею, все стекались ко мне, и сделался я начальником над ними. Создавалось впечатление, будто каждый бездельник, неудачник, мошенник и разбойник, какой только есть в наших краях, почитает за честь присоединиться ко мне. Скоро пришлось выставлять часовых, чтобы они гнали взашей всех, кроме самых отчаянных и закаленных в бою. Оставшиеся при мне были выносливы, бесстрашны и опытны, ибо жизнь, ведомая преступниками и изгоями в пустынях иудейских, по которым мы стали вскоре скитаться, не для пугливых и слабых, не для людей, разбалованных удобствами, наподобие моих сыновей.

Одним из первых присоединился ко мне Иоав. Он явился сюда в поисках приключений и привел с собою еще двух моих племянников, своих братьев Авессу и Асаила. Да и прочие мои родичи тоже устремились ко мне, страшась за сохранность жизней своих. Опасаясь кровавой бани, в которой искупал бы их Саул, все мои братья и все прочие из дома отца моего, едва прослышав о твердыне, которую я создавал в Богом забытых пещерах Одолламских, притекли ко мне так быстро, как только могли. Имущество, брошенное ими, было конфисковано. Я, разумеется, принял их, даже моих сварливых братцев, коим предстояло, как я по прошествии времени с удовлетворением обнаружил, прожить ничем не примечательные жизни, ничьего решительно внимания к ним не привлекшие. Вскоре у меня набралось около четырехсот человек. Местность мы знали хорошо и были легки на подъем. Едва ли не первым делом я позаботился спровадить подальше отца с матерью, чтобы они не мешались у меня под ногами. Я отправился в Ен-Гадди, а оттуда, перебравшись через Мертвое море, в Массифу Моавитскую, желая выяснить, нельзя ли мне отдать их под защиту тамошнего царя, и он дозволил им приехать и жить у него. Тут пришлись кстати старые семейные связи, которыми я обязан прабабке моей с отцовской стороны, Руфи Моавитянке, они-то и позволили мне с легкой совестью исполнить сыновний долг в отношении моих родителей. Отец к тому времени уже мало что соображал от старости, а страна Моав была в качестве дома престарелых ничем не хуже прочих и позволяла мне отделаться и от отца, и от матери.

По мере того как возрастало число моих людей, мы рыли для себя норы, которые и поныне находят в горах, в пещерах и в неприступных местах. В тот ранний период главным основанием моих опасений по части Саула, а также предчувствий, что рано или поздно он выступит против меня со своими тысячами, стал закон Файнберга. Закон этот гласит, что если Саул имеет возможность увидеть меня в моем укрытии, то и я имею возможность увидеть, как он приближается, и принять любые меры, какие сочту уместными. Бывало, что я собирал вещички и сматывался. Но если местность, в которую он нас загонял, оказывалась суровой, открытой и труднопроходимой, то и позиции наши приобретали относительную неуязвимость — недоступность для лобовой атаки и неприступность в случае осады. Мы могли преспокойно обходить его с фланга и ускользать, едва он, уповая на численное превосходство, переходил в наступление. Примерно так все и происходило всякий раз, что Саул появлялся в пустыне Ен-Гадди, в пустыне Маон или в пустыне Зиф. Я легко уклонялся от встречи с ним, и было даже два случая, когда я находил Саула спящим на земле и мог убить его. И уж я не упускал возможности известить его об этом.

— Твой ли это голос, сын мой Давид? — спрашивал он каждый раз, мигая и морщась, словно от боли, а уразумев, что я его пощадил, заливался слезами.

В Ен-Гадди получилось особенно смешно, потому что Саул приволокся прямиком в пещеру, в которой мы прятались, и не заметил нашего присутствия. Нечто обладающее поверхностным сходством с этим случаем произошло между Одиссеем и Циклопом, не правда ли? Один раз Саул совсем было окружил нас в пустыне Маон, но тут на помощь мне послушно явились филистимляне, которые напали на земли его со всех сторон и вынудили Саула вернуться, чтобы оказать им сопротивление. То был, как вы знаете, далеко не единичный случай, когда мы с филистимлянами действовали заодно и к вящей выгоде друг друга. В сущности, единственное, за что меня, выступившего вместе с царем Анхусом биться против Саула на Гелвуе, угрызала совесть, так это за то, что угрызений совести я никаких не испытывал. Последнее нередко заставляло меня дивиться себе самому. Насколько я помню, проблема выбора, вставшая передо мной, когда я вознамерился сражаться с Саулом и народом моим, состояла в том, что выбора-то у меня и не осталось. Кто, интересно, просил народ сохранять верность Саулу, когда народ этот понял уже, что Саул — самый что ни на есть замудоханный псих? И с Урией тоже мне выбирать не приходилось. Вирсавия была беременна, а он упрямо отказывался переспать с ней и тем самым волей-неволей прикрыть ее неверность, вот и пришлось послать его назад, на погибель. Я же предоставил ему на выбор две возможности, так? Убил ли я Урию ради того, чтобы избежать скандала, или потому, что уже положил в сердце своем взять жену его? Бог его знает. Ибо не только лукаво сердце человеческое более всего, оно также крайне испорчено. Даже мое. Опасность, сопряженная с царским положением, в том-то и состоит, что по прошествии какого-то времени ты сам начинаешь верить, будто ты действительно царь.

Файнберг, как вам известно, человек, не лишенный причуд, и, видимо, оттого закон его перестал работать мне на благо, когда личная армия моя увеличилась. Хотя скалистая местность, в которой мы укрывались, и образовывала естественную твердыню, она была также настолько сурова, что не позволяла скопившемуся у меня грозному войску расположиться с удобством и роскошью, которые могли бы побудить нас остаться здесь надолго. Это была не жизнь. И потому с неотвратимостью приблизился день, когда мы свернули наши пожитки и углубились в Иудею, оставив филистимскую границу далеко позади. Мы выступили в поход с большой дерзостью и немалым трепетом. Робкий сердцем не сандалит повариху. Вот мы и покинули Одоллам и обосновались на новом месте, в лесу Херет. А следом, после долгих споров и размышлений, мы совершили первый наш по-настоящему решительный шаг, отважившись на рискованную вылазку против филистимского войска, штурмовавшего иудейский город Кеиль и грабившего гумна.

Как раз перед броском на Кеиль я в первый раз и перемолвился с Богом. И Он мне ответил. Помог принять решение. В ту пору Он всегда отвечал мне, так что я не нуждался ни в Самуиле, ни в Нафане. Я сам обращался к Нему. В ту пору я был с моим Богом на более дружеской ноге, чем даже эти двое. Не диво, что я возгордился. Мне только еще предстояло узнать, что погибели предшествует гордость, и падению — надменность.

Авиафар, единственный, кто уцелел в ужасающей резне, учиненной над священниками и домочадцами их, прибежал в то время ко мне, держа в руке священный ефод покойного отца своего, великого священника в Номве. Он принес с собой новость о бойне. Я и до сей поры не могу взять в толк, как люди шли после этого на службу к Саулу, почему он всякий раз с такой легкостью набирал свои три тысячи, необходимые ему, чтобы гоняться за мной? Потому что он был царем? Но что такое царь? Я сам царствую уже лет сорок, а и посейчас не понимаю, отчего народ радуется, увидев меня, почему люди чувствуют себя возвеличенными, получив от меня слово или взгляд, и почему солдаты мои оберегают мою жизнь с таким усердием, что готовы пожертвовать своими, лишь бы моя осталась цела? Авиафара я принял потому, что отец его умер, прославляя меня.

— Кто из всех рабов твоих верен, как Давид? — дерзко вопросил отец его, защищая меня перед Саулом.

На что Саул ответил:

— Ты должен умереть.

— Останься у меня, не бойся, — поспешил я успокоить молодого Авиафара, походившего на привидение и трясшегося от испуга, — ибо кто будет искать твоей души, будет искать и моей души. Ты будешь у меня под защитой. Я буду врагом врагов твоих и противником противников твоих.

Я сдержал это обещание и намерен постараться, чтобы после того, как я помру, с моим старым другом ничего дурного не содеялось. С Адонией на этот счет проблем не предвидится, поскольку Авиафар, как всегда наивный и ортодоксальный, помогает Адонии и одобряет его идею устроить большой званый завтрак на холме. А вот насчет Вирсавии с Соломоном я сомневаюсь.