Чтение онлайн

Хочешь – хлеб пеки, как вот эти кооператоры. Хочешь – вообще ничего не делай! Просто живи, как нравится. А не так, как приказывают тебе».

Дубравин придвигается поближе к огоньку. Разговор у костра потихоньку угасает. Леха куда-то исчезает.

И так, сидя на перевернутой мусорной урне, Сашка кемарит, дремлет. Сквозь сон он чувствует, как приходят и уходят люди, слышит какие-то невнятные голоса:

– Вы смотрите, следите. Какие они будут эти альфовцы? Это, скорее всего, молодые спортивные ребята с большими спортивными сумками…

Он проваливается в дремоту. И почему-то снится ему родное Жемчужное. Все в цвету. Вскипели белым-белым сады. И вишни, и яблони, и сирень. Боже, как пахнет у них сирень…

Где-то в темноте вспыхивает разговор. Дубравин резко спросонья вскидывается на месте.

– А? Что? Где?

Красноносый студент быстро убегает в темноту. Возвращается через пару минут. И, явно гордясь своей осведомленностью, сообщает народу, без толку вглядывавшемуся в темноту:

– Это человек из команды Ельцина подходил.

– Кто-кто? – спрашивает его засланный казачок.

– Вроде как его телохранитель!

– А! О! – как-то по-простому мычит дамочка в платочке. – Значит, и сам где-то здесь.

И опять тишина. Все разбредаются по своим местам. Где-то у соседнего костра звенит стеклотара. Похоже, там, по старинному русскому обычаю, отмечают. Неважно что. Главное – отмечать.

Где-то на краю у правого угла начинается какой-то шум и сумятица. Этот шум быстро идет по цепи. Народ, только что мирно сидевший у костров, выпивавший, закусывавший и напевавший песни под гитару, вскакивает, озираясь:

– Что?

– Где?

– Левее смотри!

– Кажется, идут!

Бородач в фуфайке, который хотел при встрече огреть журналистов дубинкой, вскакивает с места и начинает показывать, что он здесь старший.

– В цепь! В цепь! За баррикаду! – испуганно кричит он. – Началось!

Народ недружно, но серьезно выстраивается, держа «орудия» наизготовку.

Из темноты выскакивает взлохмаченный казачок на пару с кривобоким хромым еврейчиком. Они куда-то ходили. А теперь вернулись:

– Ложная тревога! Ложная тревога! – вопит он и, успокаивая народ: – Кому-то что-то со сна почудилось, как будто начался штурм! Все спокойно. Я с Моисеичем ходил к зольдатам. К танкистам. Они точно не собираются штурмовать. Точно! – как бы убеждая себя и других, повторяет казак несколько раз.

Через минуту рядом с Дубравиным рисуется давно ушедший Леха Дунелин. Подходит к огоньку. Спрашивает Александра:

– Ну, чего тут?

– Да все нормально. Только тревожно очень. А ты где был?

– Да я, Санек, внутрь ходил.

– И тебя пустили?

– А что? Показал удостоверение нашей газеты. Провели. Знаешь, к кому? К Бурбулису. Он там встречается с журналистами, артистами, писателями. Ну, одно слово, ученый человек. Видно, что преподаватель. Так и чешет. Как лекцию читает. Не зря у него фамилия такая. Бурбулис. Говорит так монотонно – бу-бу-бу-бу! Без всякого пафоса.

«Нам бы только ночь простоять. Да день продержаться, – думает в это время Дубравин. – А завтра… А что завтра? А вдруг они очнутся. И пойдут на штурм. А потом завинтят гайки так, что мало не покажется. – Он даже поежился. Но не от холода. А от ужаса. Представив себе, как можно завинтить гайки. – И что потом делать? Особенно таким, как я. Тем, кто раскачивал лодку. Долбил, поносил советскую власть. Куда нам деваться? Отсидеться-то не получится. Разве что бежать из Москвы. Но куда? В деревню? К теще? Найдут. Все равно найдут. Можно драпануть дальше. В Казахстан.

И что тогда? Сидеть тихо, как мышь? Да, мы уже так не умеем. Тот, кто хлебнул хмельной воздух свободы, вряд ли сможет заткнуться. И молчать в тряпочку. Сами заварили эту кашу. И народ подстрекали. А теперь бежать?»

И он, как когда-то в юности, думает, сидя здесь под белыми стенами на широких ступеньках: «Пусть уж лучше тут убьют. Чем сидеть, как крыса в подполе и вечно дрожать. Раз уж дошло до такого, раз уж доигрались в гласность и перестройку…

Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец!»

Сумраки и призраки августовской ночи начали мягко, мягко размываться невесть откуда взявшимся светом. Лучи восходящего солнышка сначала отразились на стеклянной книжке здания СЭВ, потом выхватили из небытия белый, вафельный стаканчик, на крыше которого гордо развевалось трехцветное знамя России.

Люди правду говорят! Нет ничего на свете труднее, чем ждать и догонять. Поэтому все участники посиделок с облегчением вздохнули, когда закончилась игра на нервах. Чёт! Нечет! Будет штурм? Не будет!

Рассвет настал. И с соседних улиц потянулся к Белому дому народ. Разный. И сочувствующий. И просто любопытствующий.

Толпы обывателей запрудили улицы и переулки. Штурмовать через них? Безумие! Так что они с Лехой могут валить к себе. На работу. Поспать. И продолжить свою агитационную деятельность. Что Дунелин и делает.

Но Дубравин – он же журналист. До мозга костей. Ему все интересно. Он в каждую дырку затычка. Поэтому, прежде чем уйти совсем, он поперся вдоль по улице. Пока не наткнулся на стоящую в тени домов колонну боевых машин десанта. Запыленные гусеничные стальные коробочки замерли у обочины. Во дворе дымит полевая кухня. Там пара солдатиков, раздевшись до пояса, с хэканьем рубит дрова.

Только чурки летят.

Рядом стоит повар в белом колпаке и нервно курит папиросу.

И этот походный, даже мирный бивуак ну никак не вписывается в жизнь и облик многомиллионного города.

Дубравин подходит к стоящим у второй БМД ребятам в полевой форме. И, не зная как начать разговор, просто здоровается. И спрашивает первое, что приходит в голову:

– Здравствуйте! А вы из Тулы?

Молоденькие солдатики в голубых беретках со звездами подозрительно зыркают на него. Но все-таки снисходят до разговора со штатским.

– Из Тулы! – говорит длинный, худой, но жилистый ефрейтор с едва пробивающимися рыжими усиками.

Чубатый, плотный сержант в берцах, едва поворачивая бульдожьей челюстью, спрашивает:

– А у тебя закурить не найдется?

– Найдется! – значительно отвечает Дубравин. Он, как человек опытный, прихватил из редакции целую пачку «Родоп» – болгарских сигарет с фильтром – то, что надо для поддержания контакта.

Все дружно тянутся к пачке. И после налета в ней остается всего сиротливая парочка «патронов». Но он не жалеет. В утреннем воздухе ветерок разносит дым сигарет с ментолом. А народ отмякает и начинает делиться своими невзгодами.