Чтение онлайн

Хорошо. У меня не было практики. Прошло некоторое время с тех пор, как я был в деле.

— Кто-нибудь, кого мы знаем? — спросил я.

Всегда хорошо знать заранее, потому что друг или враг, я должен был выбить из него все дерьмо, а я не любил сюрпризов.

Саша, казалось, колебался.

— Он один из Ларедо.

Ну, дерьмо. Дядя Саши был в бизнесе. Какого черта этот парень рискнул семейным гневом, придя к Саше за кредитом? Что еще более важно, зачем Саше одалживать ему деньги?

Любопытство заставило меня спросить:

— А он знает?

— Это не имеет к нему никакого отношения. Но… — Саша посмотрел на меня. — …узнает, если этот придурок не заплатит второй платеж.

Справедливо.

Не то чтобы это имело значение. Если этот идиот был достаточно глуп, чтобы занять деньги у Саши и думать, что тот проявит снисходительность, когда деньги не будут возвращены, он будет разочарован. Саша брал плату, где мог. Палец. Коленная чашечка. Рука. Глаз. Это не имело значения. Компенсация всегда выплачивалась — так или иначе.

— Нет проблем, — сказал я, слегка кивнув, потому что это было не так. Это то, что я делал. Я был наемным кулаком. И это была одна из тех редких вещей, в которых я был хорош.

Его ответный кивок был почти царственным.

Саша ушел, я подошел к скамье, которую освободил Лев, и сел, поправляя ремешки на перчатках, когда Лев произнес довольно прямолинейное:

— Я не часто удивляюсь, но ты меня удивляешь.

О чем, черт возьми, он говорил?

Я оторвал взгляд от своих рук и увидел, что он смотрит на меня сверху вниз.

— Есть причина, по которой ты не сражаешься за мою сестру?

Моей первой реакцией было сказать ему, чтобы он отвалил, но это был Лев, и я знал, что он не хотел, чтобы это звучало как обвинение.

— Это сложно, Лев.

— Да, — сказал он. — Вещи часто бывают сложными, пока мы не найдем того, кто их не усложняет.

Моя бровь опустилась. Что это было за дерьмо мистера Мияги?

То, что он сказал дальше, задело меня. И даже с учетом специфики разума Льва, я полагал, что он именно это и имел в виду.

— Я никогда не считал тебя трусом, Виктор.

Я медленно встал, пристально глядя на него, мой тон был совершенно спокойным, чего я не чувствовал внутри. Ярость катилась с меня волнами.

— Есть вещи, которых ты не знаешь. Следи за языком, брат.

Но Лев не чувствовал опасности, которую я представлял.

— Определение трусости — это недостаток храбрости. — Он наклонил голову на мгновение в раздумье, прежде чем выпрямиться. — Думаю, описание подходит.

— Лев, — предупредил я, моя решимость дала трещину, — не дави на меня.

И поскольку разум Льва работал не так, как у большинства людей, его ответ был хладнокровным и точным.

— Мина говорит мне, что иногда людям нужен толчок. Даже не в правильном направлении. В любом направлении. Чтобы заставить их двигаться. Потому что жизнь — это движение, и если мы перестанем, нам никогда не вернуть потерянное время. — Короткая пауза. — Ты какое-то время не двигался. Как и Настасья. — Его тон был пустым, но брови слегка нахмурились. — Тебе нужен толчок. Вам обоим.

Черт возьми.

Таким был Лев. В одну секунду ты хотел надрать ему задницу, а в следующую — обнять его.

Когда я ответил, он спросил:

— Могу я дать тебе совет?

Нет. Мне не нужен был совет. Я не хотел говорить. Мне было больно и тоскливо, и я хотел, чтобы меня оставили в покое, черт возьми.

Я вздохнул, но сказал.

— Конечно.

Лев посмотрел мимо меня, как будто меня там и не было. Он немного подумал, а когда начал говорить, то посмотрел мне в глаза.

— Жизнь начинается с любви.

С этим странным, но милым заявлением человека, который не всегда чувствовал, он хлопнул меня по плечу и оставил наедине с мыслями.

И в каком гребаном беспорядке они были.

— Ма.

Раздраженное заявление вырвалось у меня изо рта, когда моя мать украдкой положила еще риса на мою тарелку.

— Тебе нужно поесть, — сказала она без намека на раскаяние. — Ты растущий мальчик.

Я моргнул, глядя на нее, и мой нос сморщился.

— Я перестал расти десять лет назад. — Она продолжала накладывать, и я протянул руку, чтобы защитить свою тарелку. — Ты не могла бы остановиться?

И поскольку она была русской мамой, ее лицо превратилось в лицо грустного щенка, но, к счастью, она отступила.

— Однажды ты пожалеешь, что меня нет. — Вернув кастрюлю на плиту, она продолжала вызывать чувство вины. — Однажды у тебя будет жена, и она приготовит тебе это самое блюдо, и оно будет прекрасно. — Ее губы опустились. — Но это будет не мое, и ты заметишь.

Я не мог не улыбнуться ее драматизму.

— И когда этот день наступит… — я встал, неся свою почти полную тарелку в раковину. — Я буду плакать рекой, проклиная богов за то, что они забрали тебя у меня. Я буду сидеть под дождем и выплакивать свое гребаное сердце. Рыдать, пока меня не вырвет. — Я поцеловал ее в щеку, и она отмахнулась от меня, сдерживая улыбку. — Обещаю, мама.

Я прошел по коридору, чтобы умыться, и пересек вход в комнату сестры, затем остановился, пятясь назад, пока не оказался в открытом дверном проеме.

Аника сидела на кровати, глядя в никуда. Когда она заметила меня, то изобразила улыбку, которая была механическим растяжением губ, и ничем более.

— Привет.

— Привет, — ответил я, оглядывая ее. Я увидел темные круги под ее голубыми глазами, тусклые медно-рыжие волосы и бледную кожу. Она похудела?

— Выглядишь немного грустной. Как ты себя чувствуешь?

Она подтянула колени к груди и защитно обхватила их руками.

— А, ты знаешь. — Она легко вздохнула. И я не мог больше терпеть это дерьмо.