Чтение онлайн

Когда после смерти Иэясу Токугавы у Адамса появилась возможность вернуться в Англию, штурман ею не воспользовался. Метаморфоза была окончательной. Человек, обладающий самой главной японской добродетелью «синдзицу» («истинностью»), раз выбрав для себя Дао, потом его не меняет.

ДАО КОТА

Повесть

Первая глава

ВОЖДЬ МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА

В отделе жил кот. Сначала его звали Социк, полностью Социнтерн, потому что, подобно оппортунистическому Второму Интернационалу, он был толстый, ленивый и мышей не ловил, только мурлыкал. Потом секретарь партячейки товарищ Бартош на собрании осудил кличку как глумление над святым словом «социализм», и кота переименовали в Каутского.

Работа для Абрамова была непривычная, бумажная. От нее Абрамов скучал и подолгу смотрел на кота — как тот дремлет над блюдцем с молоком, безмятежный что твой Будда. У кота было чему поучиться. Именно этим все три месяца, вернувшись на работу в центраппарат и попросившись в тихий Орготдел, Абрамов занимался. Учился жить по-кошачьи — здесь и сейчас, блаженствуя от сытости и покоя, пряча острые когти в мягких лапах. После жизни ослиной, вечного бега за морковкой будущего, кошачья наука давалась трудно, но Абрамов был человек упорный.

Однако в четверг, 6 августа, вскоре после обеда (суп харчо, макароны по-флотски, компот из сухофруктов), кошачья пора жизни внезапно закончилась. На столе у завсектора Чжан Сондуна зазвонил внутренний телефон. «Будет испольнено, товались секлеталь», — сказал завсектора. Посмотрел на Абрамова особенным образом. «Александл Емельяновись, вас к товалисю Зиновьеву. Слочно». Абрамов состоял на неопределенной должности консультанта, коллеги не понимали, что такой человек в отделе делает, и на всякий случай называли его по имени-отчеству.

Вызову он удивился несильно. Во-первых, ослиная жизнь отучила сильно удивляться. Во-вторых, ГэЗэ давно сулился вызвать для беседы по душам, да всё времени не находил. Очень уж занят: и Ленинград на нем, и Коминтерн. Обычно с субботы по вторник ГэЗэ находился в городе на Неве, руководил Колыбелью Революции, а со среды по пятницу, переместившись в Москву, — мировым пролетарским движением. Выходных у него не бывало. Только теперь, через три месяца смог выделить окошко для разговора со старым приятелем.

Поднимаясь в лифте на режимный этаж, где кабинеты высшего руководства, Абрамов настраивался на короткую беседу: как дела — есть ли проблемы — надо бы посидеть по-человечески, потом какой-нибудь важный звонок и молчаливое рукопожатие поверх телефонного аппарата.

Показал дежурному пропуск, тот проверил по журналу, кивнул. Красная ковровая дорожка до дверей приемной. «Товарищ Абрамов? — Поворот пальца на диске. — Григорий Евсеевич, к вам Абрамов… Проходите, товарищ».

— Здорово, Темя! — тряхнул рыжими кудрями ГэЗэ, идя навстречу с протянутой рукой. — Помнишь пресловутый пломбированный вагон? Как Ильич нас склонял по-всякому за недисциплинированность. И мы решили, что мы разносклоняемые существительные. Ты — Темя, я — Пламя, Цхакая — Знамя, Инесса — Вымя. Кто у нас Сокольников-то был?

— Кажется, Бремя. За туповатость.

— А ты — Темя, за башковитость. Твоя башка мне сейчас вот как нужна. — Толстый палец чиркнул слева направо по галстуку, над которым багровела пухлая шея. Когда-то ГэЗэ был худым, резким в движениях. Теперь располнел, подобрюзг, но дерганость осталась. Не мог долго сидеть на месте. Он и сейчас уселся на угол длинного, уставленного телефонами стола, заболтал ногой.

— Сразу к делу. Да сядь ты, не торчи свечой… Хватит бить баклуши в Орготделе. Берись-ка за настоящую работу. Я тебя для нее и приберегал. Знал, что у Вомпе последняя стадия чахотки.

Подвижное лицо на секунду изобразило скорбь, а у Абрамова сжалось сердце. Товарищ Вомпе, заведующий ОМС, Отделом Международной Связи, умер в больнице четыре дня назад. В вестибюле висит портрет в красно-черной рамке. Школа жизни кота Каутского, кажется, отменяется…

А Зиновьев не давал опомниться, бил как молотком по гвоздю — всегдашняя его повадка.

— В общем принимай хозяйство. Приказ я уже подписал. Европейское направление ты знаешь на ять. С Азией, Америкой и прочей географией освоишься после. Но сначала займешься делом экстренным, архиважным. Никто лучше тебя, мастера тайных операций, с ним не справится. Надо кое-что расследовать…

Скороговорка на секунду-другую прервалась. Вождь мирового пролетариата прищурился на безмолвного слушателя.

— Ты ведь мой человек, Абрамов? — ГэЗэ широко улыбнулся. — Хотя тут два вопроса в одном. Мой ли ты и человек ли ты. Ильич говорил: «Абрамов не человек, а машина». Помнишь? Так чья ты машина?

— Твоя, твоя, — хмуро ответил Абрамов. — Сколько лет на мне ездишь, колеса скоро отвалятся. Что за дело?

— Эх, надо было тогда, в декабре семнадцатого, на ЧК не козлобородого Феликса, а тебя ставить, — вздохнул Григорий. — Хотел ведь Ильич, да я, болван, пожидился тебя отдавать. Пропихнул Дзержинского, флюгера этого. Рыцарь революции, мать его. Как только на политбюро сшибка и непонятно, чья возьмет, железный Феликс машет руками, сыплет пламенными речами, а за кого он — хрен поймешь. Я на него давеча рявкнул: «Кончай балаган, мы не на митинге! Ты за мой проект резолюции или против?» Сразу стих и поднял ручку, как миленький. А прикрикнул бы Грызун — Дзержинский проголосовал бы за него.

— Давай без лирических отступлений, — попросил Абрамов. — Что за расследование, которое нельзя поручить даже председателю ОГПУ?

Зиновьев опять вздохнул, на сей раз решительно.

— Ладно. Ты теперь выходишь на уровень, откуда нужно видеть всю политическую картину. И разбираться в ней. Поэтому буду говорить без недомолвок. Прямым текстом… Про то, как я отодвинул Коршуна, пока ты в провинции прохлаждался, ты в курсе.

Абрамов кивнул. «Коршуном» ГэЗэ называл своего давнего врага Троцкого, до января месяца наркомвоенмора и, все были уверены, следующего Вождя, а теперь просто члена политбюро, отставной козы барабанщика.

— Свалить Коршуна мне помог Грызун. Не зря я в двадцать втором продавил его на должность генсека. То есть тогда думал, что не зря. Считал своим человеком, а он оказался сволочью. Раздулся, как жаба, от важности. Собирает вокруг себя моих завистников, да всякую серятину. Вообразил, что может Зиновьева одолеть! Он — меня?!

И зычно рассмеялся.

Лицо Абрамова осталось неподвижным. На первый взгляд оно было заурядным, это лицо, но только на первый взгляд, невнимательный. Человека наблюдательного почему-то тянуло посмотреть на тихого, молчаливого брюнета еще раз, и теперь лицо начинало казаться странным. Неяркие, будто затененные глаза устремлены не на собеседника, а немного вниз, на губах застывшая полуулыбка. Подбородок каменный, носогубные резкие, но общее выражение при этом какое-то нездешнее, рассеянное. Будто Абрамов все время сосредоточенно думает о чем-то очень важном. Так оно, собственно, и было. Он всегда думал о важном, а быть не сосредоточенным просто не умел.

Сейчас думал вот про что.

Прошлой осенью, когда уезжал на периферию, шла схватка двух титанов — героя Гражданской войны товарища Троцкого и предводителя мировой революции товарища Зиновьева, а кто такой Иосиф Сталин знали только партийные аппаратчики. Но через полгода, когда Абрамов вернулся в Москву, про генерального секретаря говорили уже все, сравнивали с Зиновьевым, и часто не в пользу последнего. Говорили, что Григорий Евсеевич чересчур забронзовел, смотрит на всех сверху вниз, а Иосиф Виссарионович демократичен и по-товарищески прост.