Вилла «Амалия»
Шрифт:
– Элиана, наконец-то!
Мадам Хидельштейн указывает подбородком на цветы.
– Это я для тебя купила.
– Спасибо, мама. Стоит май.
Анна Хидден вернулась домой.
– Ну-ка, помоги мне, дочка.
Они обе шагают, опустив головы, борясь с бретонским ветром.
Одна держит свою сумочку и цветы. Вторая – чемодан и сетку, из которой торчит буханка хлеба.
Анна кладет сетку с продуктами на раковину. Наливает воду в оловянный кувшин. Ее медальон задевает за металлический бортик раковины и открывается.
Она сует его в карман своего жилета.
Спешит помочь матери, которая из-за больной руки никак не может снять пальто, стоя на пороге кухни.
Мать сильно исхудала. Из коротких рукавов кофточки высовываются длинные тонкие руки, похожие на голые ветки, – только кости да обвисшая кожа.
– Почему ты теперь одна? – вдруг спрашивает мать. – Никак тебя не пойму.
– Мама, главное, чтобы я сама себя хорошо понимала.
Но мать давно привыкла оставлять за собой последнее слово. Дрожащими руками она переносит на стол супницу, полную холодной воды, в которой размокает чечевица. И говорит:
– Никому не дано понимать себя, Элиана.
– Ну а ты разве не одна? Разве ты не прожила одна целых сорок лет? – зло парирует Анна.
– Нет, я живу не одна. Я замужем. Я жду своего мужа, а кроме того, дочь моя, дождусь я или нет, мне и в голову не придет заявлять, что я себя понимаю.
Все их встречи проходили одинаково. Она увидела мать всего час назад, а ей уже стало невмоготу.
Продажу парижского дома назначили на 20 мая. Анна Хидден воспользовалась поездкой, чтобы провести несколько дней с матерью. Жорж Роленже отказался сопровождать ее в Бретань. Он встретил ее в аэропорту. И довез до вокзала Монпарнас. Они пообедали вдвоем в ста метрах от вокзала, на бульваре, в рыбном ресторане. Он ни за что на свете не хотел возвращаться в места, где прошло его детство.
– Твой хахаль звонил.
– Вот как?
– Спрашивал твой адрес.
– И что же ты ему ответила?
– Правду. Что я его не знаю. Ведь это святая правда. Ты не удосужилась мне его сообщить, – обиженно сказала мать.
– Мама, я еще раз тебе повторяю: у меня нет адреса.
– Ну, это ты расскажи кому-нибудь другому. Впрочем, как тебе угодно. А еще твой хахаль сказал: «Я не понимаю, что случилось». Да, он все твердил: «Я не понимаю, что случилось, мадам. Клянусь вам, мадам!» И плакал прямо в телефон. Очень грустно было его слушать.
– Ничего, слезы промоют ему глаза.
– Господи боже!
– А с промытыми глазами ему будет легче пересмотреть некоторые тайны своей жизни.
– Ты просто безжалостна, дочь моя!
Мать разозлилась на нее, как ребенок.
Наступило Вознесение.
Марта Хидельштейн во что бы то ни стало решила отправиться на мессу в сопровождении дочери.
– Мама, я больше не верю в Бога.
– И поэтому не можешь пройти вместе со мной пятьсот метров и посидеть рядом три четверти часа?
– Ну, могу, конечно…
– Тогда пошли!
– Но это глупо, мама. Я же говорю, что мне не хочется. Мне все это тяжело.
– А ты думаешь, мне не бывает тяжело от всего этого?!
– Да пойми, мама, у меня давно развеялись иллюзии по поводу веры. Я больше не хожу в церковь.
– А могла бы и заставить себя.
– Нет.
– Ведь оттого, что ты немного помолишься, вреда никакого не будет.
Анна махнула рукой и уступила.
Потом пришлось искать по всему дому затерявшуюся палку с серебряным набалдашником, подаренную некогда дедом с материнской стороны. Наконец они вдвоем отправились в церковь.
Вся деревня смотрела, как они медленно шагают по дороге.
Старая мадам Хидельштейн шла, пошатываясь, под зонтиком, который Анна держала раскрытым над ее головой.
Когда они вошли в храм и уселись на свою скамью, мать вынула из сумки не только свой собственный молитвенник, но и тот, что некогда служил ее дочери: она не забыла прихватить его с собой, как будто Анне все еще было двенадцать лет.
И сама же открыла его на нужной странице для своей дочери – как будто той все еще было двенадцать лет.
По правде говоря, это пришлось очень кстати.
Всю службу Анна Хидден просидела, уткнувшись в молитвенник.
И сказал Господь: Я покинул Отца моего, дабы прийти в сей мир, и ныне покидаю сей мир.
Некий человек услышал голос, вещавший ему: «Встань и иди. Продай имение свое, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». [7]
И ушел он.
И обратил лицо свое к другой земле, которая не была землею.
7
Евангелие от Матфея, 19:21.
– Гексомедин внутривенный, нурофен, лизанксия, Токо-500…
– Привет, Вери.
– Привет, Элиана.
Анна зашла к ней на обратном пути из церкви. Вероника оставила аптеку на своего помощника. И они отправились в портовое кафе, где их ждала мадам Хидельштейн.
– Мне звонил Томас. Меня уже тошнит от ваших разборок.
– Ну, я-то тебе ни на что не жаловалась.
– Мы тут с ним повидались. Я считаю, ты должна ему позвонить. Объяснитесь между собой раз и навсегда.
Анна Хидден молчала.
– И забудь ты эту глупую историю в Шуази-ле-Руа.
Анна снова промолчала.
– Тебе известно, что он с ней расстался?
– Меня это не интересует. Пускай делает, что хочет. Мне ничего от него не надо.
– Да образумьтесь вы оба!
– Нет.
– Я тебе советую как подруга.
– Нет, если ты так со мной говоришь, ты мне не подруга. И притом мне кажется, сама не знаю почему, что ты врешь.
В тот день она просто потеряла голову.
Мать уже практически не выходила из кухни. Ей было восемьдесят шесть лет. Она сидела, скрючившись в своем складном кресле, сделанном из легких алюминиевых трубок, похожая на зайца, дрожащего в кустах.
И так же как некоторые животные пытаются обмануть хищников, или соплеменников, или соперников мнимой неподвижностью, мимикрией, так и она, прячась в подушках и под одеялами, пыталась обмануть смерть.
Завидев кого-нибудь рядом, Марта Хидельштейн начинала бессвязно бормотать:
– Даже я путаюсь в десяти комнатах этого дома. Уж и не помню, где что лежит. То ли дело раньше…
Или вдруг кричала:
– Элиана! Элиана, сходи проверь, не украли ли кровать твоего отца! Элиана, ты не знаешь, куда подевался буфет бабули из Ренна?