Чтение онлайн

– Ах, доктор, доктор! Ведь вы говорили, что трудности распаляют вашу любовь, а гордая бесчувственность чарует!

Он рассмеялся.

– Случается по-разному. Настроение прошлого часа иногда оказывается насмешкой в часе будущем. Что ж, Люси, как по-вашему: монахиня придет сегодня снова? – спросил он, надевая перчатки.

– Не думаю.

– Но если все-таки появится, передайте ей привет от меня, доктора Джона, попросите оказать милость и дождаться его визита. Кстати, монахиня была хорошенькой? Вы еще ничего не сказали по этому важному поводу.

– Лицо было закрыто белой вуалью, – ответила я, – только глаза блестели.

– Какая досада! – воскликнул он непочтительно. – Но хоть глаза хороши – яркие.

– Холодные и неподвижные, – возразила я.

– Нет-нет, не бойтесь. Она не станет вас преследовать, Люси. Если придет снова, передайте вот это рукопожатие. Как по-вашему, она его выдержит?

Доктор так крепко, сердечно и ласково пожал мне руку, что призрак точно не смог бы выдержать. Такой же теплой оказалась прощальная улыбка и пожелание доброй ночи.

И все-таки, что случилось на чердаке? Что обнаружила полиция? Насколько мне известно, все тщательно осмотрели, ничего существенного так и не нашли. Вроде говорили, что пальто висят в беспорядке, однако потом мадам Бек призналась, что там давно никто не прибирал, а что касается разбитой рамы, люк редко обходился без повреждений, к тому же несколько дней назад случился сильный град. Мадам с пристрастием меня допрашивала, пытаясь выяснить, что именно мне привиделось, однако я ограничилась описанием неясной фигуры в черном и постаралась не произносить слова «монахиня», не сомневаясь, что оно внушит подозрение в романтизме и предосудительном отступлении от реальности. Мадам убеждала ничего не говорить ни слугам, ни ученицам, ни учителям, даже пригласила ужинать в свою личную столовую, чтобы не нести ужас в школьную трапезную. Таким образом, тема постепенно растворилась сама собой. Мне же оставалось лишь тайно и печально гадать, чему принадлежало это явление: реальному миру или загробному царству, – а может, стало следствием болезни, выбравшей меня легкой жертвой.

Я сказала «тайно и печально гадать»? Нет: в моей жизни возникло новое влияние, и печаль в некоторой степени отступила. Представьте спрятанную в лесной глуши поляну: она лежит в полумраке и тумане, где почва влажна, а растительность бледна и слаба. Но вот буря или топор дровосека прореживают дубы; в свободное пространство врывается ветер, заглядывает солнце. Холодная темная поляна превращается в глубокую чашу света. Лето дарит ей лазоревый купол высокого неба и золотое сияние вечного светила – роскошь, которой изголодавшаяся земля не знала.

Я обрела новую веру – веру в счастье.

После приключения на чердаке прошло три недели. В драгоценной шкатулке появилось еще четыре письма, начертанные той же твердой рукой, запечатанные той же четкой печатью, наполненные тем же жизненно важным душевным комфортом. Тогда душевный комфорт казался мне жизненно важным. Я перечитывала письма в последующие годы и находила их добрыми, приятными и утешительными – написанными человеком, довольным собственной участью. Два последних заканчивались тремя-четырьмя строчками, наполненными не только весельем, но и нежностью: «тронутыми, но не приглушенными чувством». Время, дорогой читатель, смягчило их, превратив в легкий напиток, но когда я впервые попробовала эликсир из столь высоко ценимого источника, он показался нектаром божественного происхождения, налитым самой Гебой и одобренным высшими богами.

Вспомнив историю событий, читатель, возможно, захочет узнать, как я отвечала на эти письма: подчинялась ли строгому ограничению разума или отдавалась на волю свободного порыва чувства?

Должна честно признаться, что выбрала путь компромисса и предпочла служить обоим господам: склонялась в алтаре Риммона [213] , а поднимала голову и сердце в другом святилище. На каждое письмо сочиняла два ответа: одно для облегчения собственной души, а второе – для глаз Грэхема.

Для начала вместе с чувством я выставляла за дверь разум и задвигала засов, чтобы он не смог вернуться, садилась за стол, брала чистый лист бумаги, опускала в чернильницу нетерпеливое перо и с глубоким наслаждением изливала в строчках все, что накопилось на сердце. В итоге две страницы быстро заполнялись словами самой искренней привязанности, глубокой и активной благодарности. В первый и в последний раз с презрением отвергаю любое низкое подозрение в так называемых «нежных чувствах». Женщинам не свойственно испытывать нежные чувства в тех случаях, когда с самого начала и в течение всего знакомства они не сомневаются в их нелепости, ибо никто и никогда не ныряет в бурный океан любви, если над его водами не встает заря надежды. Когда же удавалось выразить доверчивую и уважительную признательность, готовую вместить все невзгоды и переживания объекта, отвести от него все мыслимые громы и молнии, засов отодвигался, дверь моего сердца наконец открывалась, и врывался полный сил и мстительного нетерпения разум. Он жадно хватал исписанные листы, читал, с презрением морщился, отвергал, сочинял ответ заново, складывал, аккуратно писал адрес, запечатывал конверт и отправлял уместившееся на одной странице сжатое, лаконичное послание. Он поступал правильно.

Жила я не одними письмами. Меня навещали, оказывали знаки внимания, раз в неделю отвозили в Террасу – иными словами, всячески баловали. Доктор Бреттон не умолчал о причине обостренного внимания и чрезмерной доброты, заявив, что твердо намерен отобрать у монахини жертву, поскольку проникся к ней ненавистью – главным образом из-за белой вуали и холодных серых глаз. Едва услышав об этих отвратительных подробностях, почувствовав стремление и готовность противостоять низким проискам, он заключил: «Еще посмотрим, кто из нас хитрее! Пусть только попробует взглянуть на вас в моем присутствии!» Но монахиня ни разу не осмелилась, а доктор Джон рассматривал меня с научной точки зрения – как пациентку, оттачивая профессиональное мастерство и одновременно удовлетворяя душевную щедрость в ходе сердечного, дружески внимательного лечения.

Вечером первого декабря я в одиночестве прогуливалась по холлу. Часы показывали шесть. Двери классов были закрыты, однако внутри ученицы предавались свободному веселью, творя миниатюрный хаос. В холле царила полная тьма, если не считать красного света под печкой и вокруг нее. Широкие стеклянные двери и высокие окна покрылись морозными узорами, однако кое-где сквозь белое зимнее покрывало просвечивали хрустальные звезды и, нарушая чистым сиянием бледную вышивку, предвещали ясную, хотя и безлунную ночь. Способность гулять одной в темноте доказывала, что нервы уже начали приходить в порядок. Я думала о монахине, но страха не испытывала, хотя лестница за моей спиной вела во мрак; пролет за пролетом поднималась на чердак, в логово привидения. И все же признаюсь: когда на лестнице внезапно послышался шорох, а, повернувшись, я увидела в глубокой тени еще более темный силуэт, сердце мое затрепетало, дыхание сбилось. Силуэт спускался по ступеням. В тот же момент издалека донесся звон дверного колокольчика, и этот живой звук вернул меня к реальности: для монахини силуэт выглядел слишком низким и округлым. Это оказалась всего лишь мадам Бек – на посту, как обычно.

– Мадемуазель Люси! – воскликнула, вбежав из коридора, Розин с лампой в руке. – On eat la pour vous au salon! [214]

Мы с мадам увидели друг друга, Розин увидела нас обеих, однако всеобщего приветствия не последовало. Я поспешила в гостиную, где увидела того, кого и, признаюсь, ожидала: доктора Бреттона, – только почему-то он явился в вечернем костюме и с ходу заявил:

– Экипаж ждет возле крыльца. Матушка прислала. Мы едем в театр. Собиралась поехать сама, однако неожиданный гость нарушил планы и она распорядилась, чтобы я пригласил вас. Готовы?

– Сейчас? В таком виде? – в отчаянии воскликнула я, коснувшись своего темного шерстяного платья.

– В вашем распоряжении целых полчаса. Я известил бы заранее, однако сам решил ехать лишь в начале шестого, когда узнал, что в спектакле занята великая актриса.

Когда он назвал имя, я мгновенно испытала потрясение. Да что я! В те дни оно потрясало всю Европу. Сейчас это имя забыто, стихло даже его звучное эхо. Актриса давно ушла на покой, а над некогда гордой головой сомкнулись тьма и забвение.