Винг
Шрифт:
— Ну, ты ляпнул! Господь! — Алан перекрестился. — Сказать правду, я тоже не очень сожалею, что мы помогли ему! Голос у него какой-то такой… Знаешь, Эд?.. Вот он говорил, и словно трогал натянутую струну где-то у меня внутри… В сердце… или в душе, что ли?.. Я даже и не знал, что у меня такая есть… А она в ответ звучит, не переставая, дрожит… не слышно, а чувствуешь, — Алан даже жевать перестал.
— Точно! Ты хорошо сказал, я все время это ощущал, даже и ехать вместе с ним сначала вроде и не хотел, да как-то невольно согласился. Может, он колдун?
— Вроде не похож, добрый. Вон как за своего Григория переживает. Но, если хочешь, давай сейчас уедем, не станем ждать!
Эдвард замотал головой:
— Я его обманывать не хочу! Решу расстаться — скажу об этом прямо. Он и помочь может в дороге, верно, все здесь знает. Пусть чуть позже до места доберемся, зато наверняка.
Закончив обед, приятели разлеглись на травке, немного подремали. Проснулись, когда солнце чуть прошло зенит. Эдвард подманил любопытную белочку, она доверчиво уселась с кусочком лепешки на его окольчуженном плече, но вскоре по дороге застучали колеса двуколки, и зверек метнулся к кедру. Старик сдержал обещание, не опоздал.
До вечера нечаянные попутчики быстро двигались на север. Тигран очень ловко справлялся с вожжами, пригласив друзей занимать по очереди место рядом с ним. Свободная лошадь, отдыхая, бежала в поводу. В двуколке можно было и разговаривать, не особо напрягая голос. Сирийцы скакали ярдах в пятистах впереди в дозоре.
Любознательный старик засыпал Эдварда, первым занявшего гостевое место, вопросами на самые разные темы. Если бы не обезоруживающая искренность и простота, Тигран выглядел бы лазутчиком, выпытывающим чужие секреты. Но какое-то шестое чувство мешало юноше думать о нем плохо. Эдварду сразу, с первой минуты знакомства, стало дорого расположение лекаря, и он не хотел обидеть его недоверием.
И, движимый растущей симпатией, а может, и чем-то еще, юноша, удивляясь сам своей словоохотливости, выкладывал о себе все: и впечатления беззаботного детства в милой Англии, и огорчение из-за размолвки с суровым отцом, не одобрившим первой робкой любви к белокурой Бренде, из-за которой он и оказался в Палестине, и восторженные мечты стать "Молотом Божьим" как Карл Мартелл в боях с язычниками, и надежду на золотые шпоры, и разочарования, и неприятие жестокостей войны. Это походило на исповедь, но без епитимьи за грехи. Замечания Тиграна согревали сочувствием, добротой, а суждения поражали замечательными тонкостью и верностью, и Эдвард самозабвенно раскрывал и раскрывал душу.
Лишь о цели поездки он не проговорился, сказав лишь, что везут письмо в Крак-де-Шевалье, да и то не из бдительности, а по деликатности старика, не расспрашивавшего его об этом.
Когда Алан сменил его на козлах рядом с Тиграном, юноша, будто очнувшись от сна, думал, качаясь в седле и вспоминая разговор, что это, должно быть, самый умный и добрый человек из встреченных им в жизни.
Алан отдыхал по-своему. Старик что-то ему рассказывал, и гэл внимательно слушал, улыбаясь. А иногда, наоборот, лекарь смеялся историям горца, от души, удивительно молодым смехом, хлопал по коленям, откидывался назад, открывая рот с крепкими белыми зубами, и вдруг сразу мрачнел, может быть, опять вспомнив смерть Григория, и Эдвард вновь подумал, что так по-детски искренне чувствовать может только очень хороший человек. Можно просто сказать, что радость от общения с ним согревала душу сакса.
Ближе к вечеру, когда до Батруна, намеченного для ночевки, оставалась пара лье, наткнулись на мусульманский разъезд. Он, видимо, просочился через перевалы из долины Бекаа с намерением похозяйничать на коммуникациях вдоль побережья. На превосходных арабских конях сарацины уходили после налета от любой погони, не ввязываясь в бой с превосходящими силами противника. Эта тактика наскока и отхода, обычная для легковооруженной конницы Саладина, наносила христианским войскам наибольший урон, а в длительных сражениях и осадах чаще побеждали более стойкие крестоносцы.
Эта встреча наглядно показала влиятельность Тиграна-Исцелителя. Один из сирийцев подлетел с вестью, что впереди сарацины, за ним по дороге с грохотом неслось облако пыли. Друзья схватились за мечи, но старик категорически потребовал ни во что не вмешиваться. Мамелюки, оглушительно вопя, окружили возок, но смолкли и попятились, увидев в руках врача свиток с зеленой восковой печатью на витом шнуре. Так, в кольце воинов, они и сопроводили путников к командиру.
Молодой эмир в великолепных восточных доспехах, спешившись, почтительно принял из рук армянина свиток, развернул его, тотчас же опустился на колени и прижал бумагу ко лбу, а затем к сердцу. Встав, с поклоном вернул документ владельцу и, судя по жестам, предложил помощь. Получив вежливый отказ и попрощавшись, эмир скомандовал освободить дорогу.
Путники проехали по настоящему коридору из всадников. С двух сторон гримасничали смуглые лица, блестели любопытные черные глаза, топорщились громадные усы, звенело оружие, но никто не посмел проявить враждебность к воинам в франкских доспехах.
В ответ на откровенно любопытные взгляды Эдварда и Алана старик усмехнулся, пряча могущественный документ в ларец:
— Это фирман, повелевающий всем правоверным выполнять пожелания его предъявителя, как собственную волю Саладина. Я иногда консультирую его лекаря. Благодаря моей науке никто и не подозревает, что султан смертельно болен. Я обещал ему еще два года полноценной жизни, за это время он надеется выиграть войну.
— У меня имеется аналогичный карт-бланш и от византийского императора. Конечно, он не столь эффективен. Христианские владыки, к сожалению, мало считаются с повелениями друг друга. Они добры, только когда их самих прихватит, вот тогда все готовы отдать! — Тигран с досадой махнул рукой.
В темноте добрались до Батруна и с помощью перстня с леопардами миновали пикет, предупредив часовых о близости мусульман. Оставили позади замок с гарнизоном крестоносцев, и, спустившись улицами к гавани, въехали на постоялый двор.
Лекарь занял комнату на втором этаже, туда отнесли из повозки большой сундук, остальных устроили в просторном общем зале с очагом. Многочисленные постояльцы уже укладывались на ночь на обеденных столах, на лавках и просто на полу. Кого здесь только не было! Местные жители, матросы с венецианских и генуэзских коммерческих судов, купцы-левантинцы, хранившие на здешних складах товары из далеких Индии и Китая, проститутки, то и дело отправлявшиеся с гостями в путешествие на улицу до ближайших кустов. Но больше всего было раненых из-под Акры. В чаянии хоть как-нибудь вернуться на родину, калеки всех европейских национальностей проедали в Батруне, как и в других гаванях Сирии, скудные трофеи и заливали боль ран дешевым вином.
Мгновенно разнеслась весть, что вновь прибывший — знаменитый лекарь. Прервались приготовления ко сну, и в его комнату сразу выстроилась очередь, куда сошлись и сползлись инвалиды со всего города, некоторых принесли на носилках. И важный врач самого султана открыл свой громадный сундук, полный неведомых банок, склянок, трубок, бинтов и загадочно блестящих инструментов, и до глубокой ночи лечил нищих. Он осматривал, смазывал, перевязывал и даже сделал две или три операции, ампутировав пораженные антоновым огнем руки и ноги. То ли от его лекарств и умелых рук, то ли от уверенности и спокойствия, пациентам сразу становилось легче. Даже оперируемые, уколотые какой-то иглой, мирно спали, не слыша ужасного визга пилы, отделяющей их гниющие конечности.