Чтение онлайн

Первым порывом у неё было отринуть эту бесхитростную формулу, вообразить, что, с пушкой в доме, правда на 24 кадра в секунду, в которую она по-прежнему верила, найдёт себе некий иной уровень истинности, поинтенсивней, так она себе говорила. Освети тут этого ‘уесосика где-то восемь к одному, смягчи зеркальные пересветы, начни с тугого крупного плана… потом отступай, вводя красивую, смертельную штуковину в общий план сегодняшнего сборища, трансформируй кадр, возвращаясь наконец к незримым присутствиям и неизбежным условиям того, что, до сих пор освещавшееся ею и делавшееся зримым, было всего лишь призраками…

Обращённая и обращающаяся — свет с моря, правды и неправды, перенятые ею у Хаба и Саши, приливы тяги, что Бирк, её непостоянная луна, приносил и отбирал… у него-то всё будет, ебучка мелкая всё по-своему к себе подтянет, потому как отныне, хоть они и посейчас время от времени притворяются, оба знали, что ей торговаться больше нечем. Он её не пощадил даже с тем, что она первым делом поклялась ни за что не совершать — в какой-то момент ей пришлось предстать перед большим жюри, в городе, днями вдали, где трамваи бегали под закопчённой чёрной паутиной, растянутой во все стороны, и все перепонки собирались к пустынно-жёлтой плазе в центре города, вагоны выкрашены в жёлтый на оттенок солнечней мостовой и окантованы каким-то тёпленько-зелёненьким — несущие тросы, оттяжные подвески и контактные провода, растущие из кронштейнов на деревянных столбах, дрожали и пели, и отбрасывали тени замысловатой лягушачьей узловатости, а искры хрустели, почти невидимые в палеве дня.

Её провели внутрь, по низким гипсокартонным коридорам, никак не разглядеть, с кем ещё делится подразделённое здание. Большое жюри уже знало её историю. Дача показаний заняла несколько дней, но всё было для проформы. Она пыталась наблюдать за белыми мужскими лицами, хоть и старалась не слишком вроде бы дерзко — воображать, как они выглядели бы на плёнке, эти солидные и добрые граждане. Каждое утро она к ним входила удолбанной, на завтрак лишь два или три транка замедленного действия да немного растворимого кофе, это поверх наркотического комбо вечером накануне, который к побудке ещё не вполне выветривался. Просыпалась она в простынях, от которых несло уксусом, мотельное бельё в самом первом свете утра, сквозь дюймы пространства под металлической дверью сочится холод, на другой кровати ещё один силуэт в темноте, пахнет сигаретой, долгие минуты знания, что она тут, но не кто она.

Не тот ответ, которого хотело жюри, но ради Бирка его спустили ей с рук. Да и вопрос Френези был не важен. Она с трудом понимала, чего от неё хотят. Может только перед ними появиться, больше ничего. Никто и не пытался проследить, откуда взялся револьвер. Во всём сюжете он остался чуть ли не сверхъестественным членом — созданием, что возникает только для того, чтобы дело было сделано, а после исчезает. Никаких росписей в бланках выдачи, никаких записей в журналах регистрации, никаких баллистических тестов или серийных номеров. Но к ужину того предпоследнего дня он оказался в сумке Рекса из воловьей шкуры, с бахромой. Рекс вроде как должен быть где-то не тут и, впервые на чьей угодно памяти, сумка с ним не пошла. Вместо этого сидела, вместе со своим суггестивным бугром, развалясь, на тахте индийской выбивки, словно гость, заглянувший остаться надолго.

На Драпе были сандалии с носками в ромбик, отход от той хиповости, которую Френези только что начала считать очаровательной, и он пил один за другим шприцеры из креплёного демографического вина, аналогичного «Ночному поезду» или «Энни Зелёные Ручьи», но рассчитанного на баррио [108] , известного под маркой «Панчо Бандидо». Сидел он на полу, неудобным лотосом, который так никогда и не доведёт до совершенства, локти на коленях, голова в ладонях.

— Чуть больше агрессухи, — приветствовал он Френези, — и знаешь, что?

— Ну, так может, тебе расслабиться, — вот как её участие в диалоге зафиксировал транскрипт ленты наблюдения, — потому что беды твои заканчиваются, и ты теперь вне всего.

Он медленно поднял голову посмотреть на неё. Она никогда не видела у него таких глаз.

— Они тебя прислали мне что-то сказать, в чём дело. — Кого, ещё раз, поняла она под этими «они»?

Из «24квс» появились не все. В студгородке что-то творилось, митинг или общее собрание, и ДЛ была там с «Арри» и Зипи с заводным «Болексом» — смотрели, как будет развиваться. Никаких плакатов или объявлений, да и ниоткуда больше не могла теперь поступать информация, только само сборище, в падающей тьме и смятенье без предела, вокруг фонтана на Плазе, где НР3– ники в юности своей куролесили, обдолбанные и нагие. Теперь же, с вознёсшимся силуэтом Памятника Никсону на фоне заката, с мегафонами, незримо крякавшими на севших батарейках, никто вдруг больше не узнавал никого в лицо, все разъединены в море чужаков. Общее ощущение, о котором сообщалось впоследствии в интервью, было чистого откола впереди, совсем рядом, от всего, что им известно. Кое-кто говорил «конец», кто-то «переход», но все чувствовали, что на подходе, как-то так смог с неба давил, безошибочно, как ожидание перед каким-нибудь затмением в климате землетрясения.

Внизу в пляжном домике Млат Потит, тёмные очки нацеплены, а волосы подобраны в чёрный сферический куст, держал микрофонные удочки и тянул кабели Кришне, а Хауи, веки, из-за того, что он вдыхал, и верхнее, и нижнее, выкрашены флуоресцентной розовой подводкой, ставил свет и перезаряжал камеры Френези, Дица же бегала вокруг и делала всё остальное. Френези сидела на корточках рядом с Драпом.

— Это будет у тебя лучшая возможность, твоя самая сочувствующая аудитория, нужно только рассказать, как всё произошло, как, по-твоему, могло произойти, никто тебя не судит, Драп, камера — всего-навсего механизм… — и прочая-прочая, киношная искренность. Хауи всё время врубал их, Френези начинала снимать, Драп передумывал, Хауи опять их гасил. Так несколько раз. В какой-то момент появилась Порча с Мо и Пенни, одарила Френези ритуальным Шмонающим Взором. Мо направился к Ящику, а Пенни в кухню, но помедлила у индийской тахты.

— Рекс что, сумку забыл? — Вид у неё был озабоченный — детишка, очень переживающая за других людей. Её пухлая ручка лежала, медленно копошась, на твёрдом предмете лишь в дуновенье шкуры от неё.

— О, ух, — Френези высокоточно прерывая, нашаривая точку на ремне, за которую подхватить, — я ему передам, Пенни, спасибо, — себе на плечо плавной единой кривой, а в то же время дотянувшись поправить девочке локоны, но не до того нежно, чтобы Пенни не отстранилась через вежливый интервал и, смахнув волосы со лба, не убежала к Мо.

Драп, который мог знать, что в сумке, за нею следил. Налетев так на Пенни, она признала, что и ей это известно. И что с того. Но в голове ей легко и кружисто. Порча, войдя из кухни с бутылкой «Панч о Бандидо», как-то нервничала.

— Эм… и это у вас вместо вина всё, ребята, где я в магазе затариваюсь, мне такое и не попадается, разве что где-нибудь в авто-товарах… — Порча впоследствии сообщала, что они пялились на неё, как ей показалось, расширенными от наркотиков зрачками, Френези на ногах, подконтрольно покачиваясь, Драп внизу в своём сломанном лотосе, секунды, тянувшиеся, пока Френези не кивнула, не выдавила улыбку.

— Скажи-ка, Порча.

Зазвонил телефон. ДЛ — Френези, с донесением из студгородка. Береговую трассу перекрыли, на позиции со стороны утёса выдвигались подразделения морской пехоты из Пендлтона, а с базы над самым студгородком катились бронетранспортёры и пара танков. Калифорнийский дорожный патруль и силы шерифа округа Трасеро в боеготовности.

— Мне кажется, удастся срастить генератор, но, по-моему, выхода никакого не будет, совсем скоро. Можешь сюда подскочить?

— Как только получится… ДЛ, ты нормально?