Чтение онлайн

— А Дица что?

— До сих пор у знакомых, прячется. Всё нормально, только она перепугана.

Перепугалась и Прерия. Ей не оставалось выбора, только держаться этой парочки, и её лишь краем убедила предлагавшаяся изготовителем розничная цена в $ 135 000 на ту тачку, что они погнали в Винляндию, полноприводную круче некуда, «ламборгини ЛМ002» с движком V-12, выдававшим 450 лошадей, вооружена, прошита и подкручена под заказ по самые ступицы. Как будто тебя увозят в НЛО.

— Иногда, — говорила она Че, — если мне совсем как-то чудно, я как бы сваливаю в такую альтернативную вселенную, и думаю, нет ли такого параллельного мира, где она решила сделать аборт, избавиться от меня, а на самом деле происходит вот что, я её разыскиваю, чтобы преследовать её, как призрак. — Чем ближе подъезжали они к Теневому Ручью, тем интенсивнее было это чувство. К тому времени, как доехали до моста УОР и стали пробираться в город по сложной полосе препятствий, динамики уже издавали единый вседиапазонный массивный аккорд недовольства и тоски.

Такэси и ДЛ давно обосновались в реставрированном «вики», ещё со времён Маленькой Золотой Лихорадки, когда здание было трактиром и борделем. Доехав, на крыльце они обнаружили толпу танатоидов и обстановку гражданского кризиса. Партии КАПУТа по поиску-и-уничтожению теперь налетали ежедневно. Бирк Вонд и его армия, встав лагерем у Винляндского аэропорта, уже принялись отправлять дальнобойные патрули по Седьмой реке и в долины некоторых ручьёв, включая Теневой. А теперь там возникла и полномасштабная съёмочная группа, базировалась в Винляндии, но возникать могла чуть ли не где угодно, и в их среде выделялся, и уже вызывал у танатоидов заметное беспокойство, этот явно безумный мекс из УБН, который не только ронял намёки, но и подбирал, вёл, а также зарабатывал по три очка бросками имени Френези Вратс.

— Видишь? — ДЛ пихнула Прерию, чей рот приоткрылся, а в животе зудело от страха, — что мы тебе говорили?

С Эктором они разминулись всего минут на двадцать — тот пустился исследовать Винляндскую ночную жизнь, ища, кого бы ещё заманить в свой проект, за рулём мускулистого «бонневилля» 62-го года, который позаимствовал, сиречь, ладно, экспроприировал у своего шурина Фелипе в Южной Пасадине. На заднем сиденье, включённый громко и ярко, ехал переносной Ящик, на который Эктор так повернул зеркальце заднего обзора, чтоб его было видно, ибо на шоссе очень одиноко, а человеку нужно общество. Приёмник он спёр, когда в последний раз выламывался из Детоксоящика, на сей раз, он клялся, навсегда. Учёные. Да что они вообще всё понимают? Теория, когда Эктора определили туда впервые, сводилась к гомеопатии — посадить его на диету для сетчатки: научно рассчитанной краткости видеоролики того, что при полной дозировке наверняка бы, если верить теории, уничтожило его рассудок, чем собственные естественные ресурсы ума призывались и собирались воедино. Однако из-за его опасной манеры себя держать, коя была, как слишком поздно выяснили врачи, его повседневной личностью, на лечение его отправили поспешно, без полного обследования больного, и дозу высчитали неверно. Кто бы мог предвидеть, что у Эктора настолько ненормально чувствительный склад ума, что даже меньше часа низкотоксичных телепрограмм в день окажется более чем достаточно, чтобы в нём вспыхнула отчаянная тяга к большему? Он выбирался ночами из палаты, бродить там, где могут тлеть экраны Ящиков, омываться их лучами, лакать и сосать поток изображений, выйдя из-под контроля гораздо дальше, чем когда бы то ни было в жизни, организуя тайные свидания в тенях уединённых беседок и оконные просмотры с бесчестными санитарами Детокстоящика, которые из-под коричневых своих халатов доставали крохотные незаконные ЖК-приборы, контрабандой пронесённые с воли, за аренду коих взимали баснословные суммы, и за коими возвращались на рассвете. После отбоя все наркологические, кто мог себе это позволить, устраивались под одеялами с программами лучшего эфира, все сети плюс четыре независимых из Л.А. Когда у Эктора вышли все деньги, гомеопаты впали в немилость, и у власти, во главе своей фаланги Ново-Вековых, закованных в броню неуязвимого самодовольства собственных убеждений, засиял молодой док Дальши: они провозгласили новую политику — пускай все смотрят сколько влезет и что угодно, цель при этом — Преодоление Через Насыщение. Несколько недель будто целая толпа штурмовала дворец. Распорядки дня отменили, кафетерий не закрывался круглые сутки, пациенты с ПД бродили всюду, как зомби в кино, мыча темы любимых телепередач, изображая ТВ-великих, причём некоторые оказывались довольно неизвестны, ввязываясь в ожесточённые перебранки из-за телевизионной мелочёвки.

— Поразительно, — с удивлением ловил себя Деннис Дальши на мыслях вслух, — да тут как в дурдоме.

Всю жизнь раздавая пинки другим, Эктор неожиданно оказался тут определённым к надзираемым, считаемым неполноценными, больными, а поэтому, в некотором смысле, бросовыми. Бывали времена, когда укладывал людей на месте за то, что раздражали его гораздо меньше. Что с ним вообще такое происходит? Ему необходимо было верить, что не таков, как все, даже когда мимо поползли уже месяцы, — что освобождение его уже на подходе, что он, на самом деле, не проведёт на этих поруках весь остаток своей жизни, тут, в этих вечно-удлиняющихся, нововетвящихся коридорах, со всё более устаревающими настенными схемами движения, размещаемыми под светильниками, в которых, он точно знал, хотя персонал не признавал этого никогда, лампочки всякий раз меняются на всё менее мощные. Программа его лечения меж тем продолжалась и его нужда в видео-изображениях лишь углублялась, а он копил в себе заряд тревожности, который однажды, пока он смотрел в зеркало, разорвался вневременным кристаллическим припадком, где и человек, и образ его поняли, что на подходе здесь один лишь Эктор — устремляется прямо по нему всего лишь с одной, назовём её меньше чем одной, степенью свободы, а выхода из этого подхода ему не светит. Но устремляется куда? Для какого такого «внешнего мира» его реабилитируют?

— Тебе понравится, Эктор, — всё время заверяли его, хотя он не спрашивал. Каждый вечер, перед тем как сесть и приступить к ужину, все, держа свои столовские подносы, должны были петь гимн заведения.

В виде надежды ему оставалась лишь — как он мацал её, одержимо, точно Чудотворную Медаль — отпечатанная на машинке копия, подписанная Эктором, Эрни Курокманом и его партнёром Сидом Настартоффом, соглашения по этой сделке, сиречь, как нравилось выражаться Эрни, этому кинопроекту, ныне заляпанная кофе и жиром от гамбургеров и от мацанья увядшая. Невзирая на свою личную свирепость, которую все в ‘Токсе предпочитали не признавать, Эктор в подобных вопросах индустрии развлечений запечатлевался фатально непорочным, просто парень не с той стороны кассового окошечка, подавал Эрни, Сиду и их друзьям миллион сигналов, которых даже не сознавал, неверно используемые термины, неуловленные отсылки, детали причёски или галстука, что неискупимо обрекали его на статус зрителя, иными словами — умственно-отсталого. Мог ли он, с таким количеством Ящика в организме, даже как-то помочь себе? Сидя в тех ветреных, беззаботных конторах в Лавровом каньоне с висячими растениями и процеженным пальмами светом, все улыбчивые, длинноногие маленькие bizcochos [132] в кожаных мини-юбках входят и выходят с кофе, и пивом, и косяками, которые тебе уже взорвали, и коксом, и ложечку для него тебе уже протягивают, и ёпть? ему что, сидеть тут навроде уличного агента в ботинках от Флоршайма, имена в ежедневничек заносить? Чего с ними не повеселиться?

Сделка сводилась к тому, что Сида Настартоффа в его марочном «б-вестнике» одним недавним вечером тормознули на Сансете к западу от Дохени, где легавые ныкаются по каньонным дорогам, так и ждут накинуться на мишени, выбранные из перспективной машинерии, превышающей ограничения, вывешенные для всеобщего ознакомления внизу, чтобы только попасться, ага! с étui [133] , снаружи обит ящеричной кожей, а внутри назальный товар, под сиденьем с пассажирской стороны, который, клялся он по сей день, туда подбросили, — вероятно, агент либо одна из его бывших жён. Адвокаты устроили так, чтобы чалился он на общественных работах, а именно — применив свои таланты и связи, снял антинаркотическое кино, предпочтительно полный метр и для театрального проката. Эктора, в те поры приданного Региональному Разведывательному Подразделению УБН в Лос-Анджелесе, откомандировали связным, хотя работа в РРП понималась тогда как наказание для проштрафившихся 1811-х, и это голливудское назначение, как Эктору требовалось ценить, было услугой, расплате за кою полагалось случиться однажды вечером и неустановленным манером.

Но довольно скоро мысли Эктора обрели характер головокружительный, и он сам начал верить, будто его ввели в некую сделку, всё меньше и меньше желая поверять кому бы то ни было, когда он действует по директивам УБН, и действует ли вообще, а когда нет, и ни Эрни, ни Сид не могли толком решить, как у него спросить.

— Ебучка, — сообщил Сид Эрни, у бассейна, доверительно, — хочет быть Пучеглазом Дойлом восьмидесятых. Не просто кино, а ещё и «Эктор II», а потом сетевой телесериал.

— Кто, Эктор? Не-е, это ж просто пацан в салоне видеоигр. — Они обсуждали степень Экторовой чистоты, как тогда это определялось в индустрии, и в итоге заключили небольшое пари, ужин в «Ма-Мэзоне». Эрни проиграл. Сид начал с pâté [134] из гусиной печёнки.

То, что Эктор считал своей заточенной кромкой, досталось ему из любезности старого коллеги по искусству вхождения в дома с ножным приводом, Роя Иббла, ныне — ГС-16 с тягой к региональному директорству, который позвонил из Лас-Вегаса сообщить, что в городе объявились Френези и Блиц. Даже не задумавшись, Эктор раздобыл себе конфискованный «торонадо» и рванул на всю ночь через Мохави к граду небесному, отрицанию пустыни, царству излишеств. В кино это было бы «феррари», а на Экторе был бы тщательно бедственный костюм от Нино Черрути и гипер-вишнёвые zapos [135] от Стейси Эдамз «при-своих». Настартофф и Курокман за этим бы проследили. Да-а, парни ему в эти дни чего хошь раздобудут. Он гоготнул вслух. В эти дни трубку у нас Эктор не снимает, ése.

Ибо если верить слуху, разлетевшемуся по всему кино-сообществу, для расследования злоупотреблений наркотиками в кинопроизводстве собирается федеральное большое жюри. Внезапный чудовищный всплеск смывов из бачков поставил под угрозу напор воды в городской системе, и над Голливудом расползся громадный цветок холодного воздуха — иные побежали более или менее одновременно открывать дверцы холодильников, отчего и возникла эта гигантская гряда тумана, в которой потоки транспорта даже ползать боялись, а пешеходы то и дело втыкались в бока различных зданий. Эктор предполагал, что проводятся параллели ещё с 51-м, когда в город заехал КААД [136] , и последовали годы чёрных списков и долгих матчей по духовной «Монополии». Но не насрать ли ему? Тогда коммунисты, теперь торчки, а завтра, кто знает, может, пидары, что с того, фугас-то один, нет? Кто выглядит, как нормальный американец, а сам ведёт тайную жизнь, того всегда неплохо чпокнуть, если не слишком оживлённо станет, — легко и экономично, это же Вводный курс Поддержания Правопорядка. Но почему именно сейчас? Какое отношение это имеет к Бирку Вонду, который, как и он сам, бегает сейчас по Винляндии? и ко всем прочим чудным флюидам в воздухе в последнее время, типа даже не-возрожденцы на работу приходят с такими крестиками, с красными христосными значками, на лацканах, да и длинные очереди гражданского населения в оружейных лавках, и в ломбардах, а по трассам сплошь военное перемещение, Эктор такого и не помнил, фары средь бела дня горят, войска в полной боевой выкладке, и этот престранный миг как-то ночью часа в 3:00 — 4:00 утра, прямо посреди просмотра Шона Коннери в «Истории Дж. Гордона Лидди», когда экран перед ним вдруг опустел, стал ярким и колючим, а затем он услышал голоса — жёсткие, плоские, с эхом.

— Но у нас же вообще-то нет пока приказов, — сказал кто-то.

— Это мелочь, — другой голос со знакомыми усталыми зазубринами, служебный такой, — вроде получения ордера на обыск. — На экране возник какой-то англ о в камуфляже, примерно ровесник Эктора, сидя за конторским столом у бледно-зелёной стены под лампой дневного света. Всё время глядя вбок, за камеру.

— А зовут меня — что мне сказать, только имя и звание?

— Никаких имён, — порекомендовал второй.

Человеку вручили два сколотых вместе листка бумаги, и он прочёл их в камеру.