Чтение онлайн

Козел Минни, Гектор, умер на третью зиму Дэниела в Брамптоне, но уже весной она купила ему на замену козу с двумя козлятами. Дэниелу было позволено делать утреннюю дойку: смазывать козье вымя кремом и терпеливо, методично выдавливать из сосков молоко. Минни его научила. Они сделали для коз отдельный загон, часть которого отгородили для дойки, — туда другим обитателям двора вход был запрещен. Минни сказала Дэниелу, что в доильне должна быть безукоризненная чистота. По вечерам они отлучали козлят от козы, чтобы вымя у нее наполнилось молоком. Козу звали Барбарой, а козлят Дэниел окрестил Броком и Лиамом, в честь игроков «Ньюкасл юнайтед», хотя оба козленка были женского пола.

По вечерам, после ванны и домашних заданий, они с Минни играли в нарды — она при этом жадно прихлебывала джин, а он высасывал крем из шоколадных эклеров. Она восхищалась его способностью считать, не отмечая цифры на доске. Иногда вместо нардов были карты, вист или очко. Они играли под музыку: Минни ставила пластинки Элвиса, Рэя Чарльза, Бобби Дарена. Кладя карты на стол, Дэниел пританцовывал плечами, а она вскидывала брови и бросала Блицу крекер.

Дэниелу исполнилось тринадцать, и это был его первый год в средней школе имени Уильяма Говарда на Лонгтаун-роуд. Он был капитаном футбольной команды и завоевал две золотые медали в беге на длинную дистанцию, но по-прежнему оставался меньше ростом и субтильнее остальных мальчишек в классе. На следующий год ему предстояло начать готовиться к экзаменам на аттестат зрелости. Ему особенно удавались английский, история и химия. Иногда после школы к нему домой приходила девочка по имени Кэрол-Энн, на год старше его. Она была сорванцом, и он научил ее, как подбрасывать футбольный мяч разными частями тела, не давая ему упасть, и ухаживать за скотиной. Когда ее мать работала допоздна, Минни оставляла ее ужинать. Кэрол-Энн не была его девушкой, ничего подобного, хотя он и видел ее груди, когда верх ее купальника оттянуло водой во время заплыва в реке Ирвинг прошлым летом.

В школе Дэниел был популярен. Благодаря футболу у него появились друзья, и он почти перестал ввязываться в драки. Но, если не считать Кэрол-Энн, редко кто из ребят приходил на ферму. Денни приглашали на дни рождения, и он ходил на все школьные вечеринки. У него был круг друзей, с которыми он тусовался в школе, в основном по футбольной команде, но после уроков он обычно ни с кем не играл и сам ни к кому не ходил чаще нескольких раз в год. После школы, если не было ни игры, ни вечеринки, он оставался дома с Минни, ухаживал за скотиной, собирал траву, чистил картошку или вместе с Блицем пинал консервные банки на заднем дворе. А потом был ужин, настольные игры, и джин, и музыка. И так год за годом. В этом была соразмерность дней, благодарное осуществление ожиданий, незыблемость повседневности. И Дэниел чувствовал себя в безопасности.

Он научился надеяться. Его желания приходилось подрезать, чтобы они поместились в доме, как она подрезала крылья курам, чтобы те не улетели. Но чего бы он ни захотел из того, что в доме было, Минни могла ему дать.

Как-то в субботу Дэниел проснулся раньше будильника. Он потянулся, раскинув руки-ноги в стороны, словно морская звезда, ощущая растяжку всем телом, вплоть до кончиков пальцев. За тонкой оконной рамой раздавалось кудахтанье и возня кур и раздраженное блеянье коз. Дэниел нежился в постели и погружался в воспоминания.

Потом он резко поднялся, зевнул и открыл выдвижной ящик прикроватной тумбочки. Достал цепочку матери и погладил золотую букву «С». На ощупь она была глаже, чем он ее помнил, и он подумал, что это его рук дело, ведь сглаживает же море острые грани стекла. Вот уже почти год, как цепочка лежала в ящике, завернутая в бумажный платок, и он к ней не прикасался. Он почти о ней позабыл.

Дэниел лег на спину и принялся рассматривать цепочку. Воспоминания, всплывшие перед ним, когда он ее погладил, не были настоящими — это были фотоснимки, которые его сознание сделало и с надеждой замочило в проявителе, чтобы развесить на прищепках в темной комнате, где бы с них по каплям стекала его надежда. На одной из фотографий его мать сидела на кухне у Минни и хохотала так, что были видны два недостающих зуба, зажмурившись от радости настолько, что кожу чуть не до кости прорезали морщинки. На другом снимке мать кормила кур, а Минни махала ей из окна. Он всегда представлял материнские руки сухощавыми и медлительными, и корм курам они тоже сыпали, как в замедленной съемке, будто у нее заело суставы. Еще на одной они все вместе играли в карты и его мать выиграла: она опрокинулась на спину на диване, коленями вверх, и визжала, не веря в свою удачу.

Он положил цепочку обратно в ящик. Ему было интересно, что подумала бы Минни о его матери, столкнись они лицом к лицу. По сравнению с ней мать была бы такой же хрупкой, как воробей перед топтыгиным. Минни стала бы ее кормить, любить и нашла бы ей занятие — все как с Дэниелом. Для Минни его мать стала бы просто еще одним ребенком. Когда он об этом думал, у него разрывалось сердце. Мать была для него ребенком, и с каждым годом он чувствовал себя по отношению к ней все старше, а она оставалась прежней: молодой, худенькой, нуждавшейся в его защите.

После усыновления Дэниел стал думать о матери иначе. Прежде он был в панике оттого, что теряет ее, что ее отрывают от него по живому, невзирая на его боль. Теперь же ему хотелось ее утешить. Он помнил, как гладил ей лоб и набрасывал на нее кофту, когда она засыпала на диване, и как ее почерневшие глаза и посиневшие, губы ему улыбались. Ему больше не хотелось к ней бежать. Спокойствие его новой жизни было ему желаннее, чем ее хаос, просто теперь он фантазировал, как возьмет ее с собой в эту новую жизнь. Минни могла бы удочерить и ее тоже, мать могла бы спать на диване под записи Рэя Чарльза, пока Дэниел срывал бы в огороде зонтики ревеня и запихивал бы их в проворные козьи губы.

Внизу Минни варила кашу. Она стояла в халате, босиком на грязном кухонном полу. Подошвы у нее были толстые, словно из дубленой кожи. По вечерам перед телевизором она поднимала ноги на табурет, и Дэниел иногда постукивал пальцем по желтой, в дюйм толщиной коже ее подошв. Она могла наступить на канцелярскую кнопку и обнаружить это только через неделю, но не из-за боли, а потому что услышала стук металла по половицам. Тогда она поднимала лодыжку на колено другой ноги и вынимала надоедливую кнопку — без единой капли крови.

Услышав его шаги, Минни подошла к подножию лестницы с деревянной ложкой в руке. Она сжала ему щеки и повернула, чтобы поцеловать в лоб.

— Доброе утро, красавец мой.

Стояло лето, поэтому, хотя еще не было и семи, уже наступил день, и небо сияло первозданной голубизной. Дэниел сунул ноги в сапоги и вышел покормить скотину. Пальцы у него замерзли, и когда он взялся за вымя, Барбара принялась пинаться и переступать копытами, поэтому перед второй попыткой ему пришлось отогреть ладони под мышками.

Оказавшись снова вместе, козы принялись тыкаться друг в друга мордами и обнюхиваться, а Дэниел отнес Минни молоко.

— Помощник ты мой, — сказала она, ставя перед ним тарелку с овсянкой и чашку горячего чая, в котором — Дэниел знал — уже были молоко и сахар. — Пойду переоденусь.

Когда она вернулась, Дэниел делал тосты и предложил поделиться с ней.

— Половинку, лапушка. Мне и чая хватит.

Дэниел дал ей целый, зная, что она все равно его съест. Она болтала про сад и течь в крыше, что на следующей неделе, возможно, найдет кого-нибудь ее починить. Но ничего не менялось уже несколько месяцев. Она спросила у него, чем он хочет заняться, потому что была суббота. Если погода не портилась, они могли пойти погулять, а если начинался дождь, то смотрели послеобеденные фильмы, хрустя крекерами. Иногда Минни готовила или пекла что-нибудь особенное, пока Денни пинал мяч во дворе.

Он пожал плечами.

— Ты знаешь, о чем я подумал? — начал он, откусывая крошечный кусочек тоста и наблюдая за ее лицом.

Минни улыбнулась — сплошные голубые глаза и красные щеки.

— Уверена, ты мне сейчас все расскажешь.

— Как по-твоему, социальный работник смогла бы выяснить, где сейчас моя мама?

Свет в ее глазах померк.

— Милый, ты же знаешь, что тебе сказали. Подожди до восемнадцати, и ты сможешь с ней встретиться, если захочешь. Я знаю, что тебе тяжело, но таков закон, и нам следует его выполнять. Тебе нужно попытаться просто жить дальше.