Чтение онлайн

— Восемь недель плоду, — продолжает шокировать доктор.

— Я, я не знал, — еле слышно говорю я, закрывая горящие глаза кулаками. — Она же выживет? А ребенок? Какие шансы? — я не верю, что могу стать отцом. Если бы знал, запер бы ее дома и никуда от себя не отпускал. Злость на психбольного ублюдка снова поднимается до максимума по шкале ярости.

— Мы сделаем все возможное, чтобы спасибо ребенка и девушку. Когда подойдет срок хотя бы шести месяцев, мы сделаем кесарево — сечение, а после будем выводить девушку из комы. К ней сейчас нельзя. Наберитесь терпения, потому что дальше будет сложно, — неутешительно прогнозирует доктор, прежде чем захлопнуть перед нами двери и уйти.

Алиса с Марком что-то говорят, но я их не слышу. Ноги бредут в неизвестном направлении, заплетаясь между собой, из-за чего я постоянно влетаю в стены. Интересное зрелище со стороны: огромный бугай с красными глазами, затравленным взглядом, валящийся с ног. На очередной такой выпад, я прислоняюсь к стене и со всей силы бью ее кулаком, раздирая и без того ободранные костяшки в кровь, сопровождая акт вандализма громкими криками, позволяющими выпустить всю съедающую меня внутри агонию. Осознаю, что плачу, лишь когда соленые ручьи полностью заполняют лицо и начинают до адской рези разъедать глаза. Останавливаюсь, поворачиваясь спиной к стене и, закрыв глаза, медленно спускаюсь вниз.

Мимо меня проносятся десятки людей, но я их не вижу. Сознание расплывается, а тело трясет.

— Почему он плачет? Он ведь мужчина, — слышу от совершенно незнакомых мне людей. Злость в купе с внезапно возникшим раздражением на и без того нелепое замечание, адресованное человеку в больнице, заставляет напрячься и все же ответить.

— Потому что я не смог сберечь ее. Моя беременная невеста в коме и мне насрать на то, что вы думаете обо мне, — говорю в пустоту, потому что даже не вижу их. Постепенно звуки затихают, и я понимаю, что проваливаюсь в сон.

Два года спустя.

Арсен

— Камилла, ну же, перебирай своими ножками быстрее, мама уже заждалась тебя, — говорю я дочери, пока она топает маленькими шагами. Точная копия своей матери, за одним исключением — ее волосы не были огненного цвета как у Марго. Они были темные, как у меня. Но аквамариновые глаза каждый день напоминали мне о ее матери. Я смотрел в них и видел свою любимую, чьих глаз я не видел уже два долгих и безумно сложных года. Сначала разбирательства с Егором, не дававшие мне спокойно ухаживать за Марой. Постоянная беготня, дача показаний, суды, экспертизы. И как итог — меня все таки оправдали, посчитав это самообороной, учитывая текущее состояние Мары и мое, как оказалось, сотрясение мозга от удара того придурка. Что касается Егора, я хотел для него самого жесткого наказания — пожизненного заключения, но его адвокаты все равно добились, чтобы его запихнули в психиатрическую больницу. Одно утешает — если выпишут из нее раньше срока — пойдет отбывать в тюрьму на долгих тридцать лет.

Когда разбирательства закончились, я все свободное время находился в больнице. Хотел помочь всем, чем только мог. Платная клиника с лучшими врачами и акушерами прекрасно управлялись с ней, но мне хотелось как-то участвовать: я помогал с регулярными массажами, даже если их уже делали, периодически переворачивал ее для профилактики пролежней, хотя и это медработники делали с необходимой регулярностью, обтирал ее тело и расчесывал волосы. Будучи в состоянии искусственной комы, она иногда сжимала мою руку. Даже не знаю, радовало это меня или нет, потому что в эти моменты она словно сжимала мое сердце. Ком в горле после этого не проходил еще долго. Я приходил каждый день и видел, как она худела, находясь лишь на парентеральном питании. При всем при этом, живот увеличивался на глазах, а спустя пару месяцев, я смог почувствовать толчки нашего ребенка. Осознание того, что проживал это один, не позволяли полностью поглотиться счастьем, но я старался держаться. Ради нас троих. Спустя еще несколько месяцев, на свет появилась семимесячная Эристова Камилла Арсеновна. После долгого пребывания в кувезе, малышку все же отдали мне. Такая крохотная, но уже настолько любимая. Я смотрел на нее и улыбался, не сумев сдержать нотки сентиментальности во взгляде. Маленькие пальчики, вытянутые губки и нахмуренный лобик: она была прекрасна. Однако в тот момент я еще не понимал, что значит оказаться один на один с маленьким беспомощным ребенком, когда абсолютно не понимаешь, что с ним делать. На помощь пришла Алиса, о которой я моментально изменил свое предвзято-негативное мнение. Она прекрасный человек, без которого я бы справился. А благодаря Марку мой судебный процесс прошел без происшествий. Не знаю, за что Бог послал этих двоих в нашу с Марой жизнь, но я ему за это благодарен. Вместе с Алисой мы подобрали няню: пожилую женщину, воспитавшую троих детей и шестерых внуков. Она была хорошей знакомой Алисы и сидела дома без работы, тогда как все родные выросли и разъехались, а муж скончался. Антонина Сергеевна была безумно рада, что в ее жизни снова раздастся детский смех, а мы были спокойны за безопасность Ками.

— Давай, проходи, только осторожно, здесь порожек, — говорю я дочери, когда она пытается бегом перешагнуть через порог, чтобы встретиться с мамой. Врачи вывели Мару из искусственной комы через три месяца после рождения Камиллы. Тело Мары было на грани. Все органы с трудом функционировали, а одна почка полностью отказала. Чтобы избежать излишнюю нагрузку на итак страдающую вторую почку, необходима была срочная пересадка. Я стал ее донором, а Алиса в это время присмотрела за Камиллой. Несколько недель я пролежал в одной палате с любимой, надеясь, что вот — вот она придет в себя. Врачи предупреждали, что выход из комы будет постепенным, но его не было. Спустя месяц мне сказали, что она впала в настоящую кому. Ее и без того ослабевшие органы били забастовку. Через год врачи предложили отключить ее от аппарата, поддерживающего ее жизнь, но я не мог. Я не имел права этого делать, хотя и понимал, что она мучается. Я верил и до сих пор верю, что она обязательно придет в себя.

— Привет, любимая, — сажусь на кровать, параллельно сжимая ее руку своей. — Мы с Камиллой пришли тебя проведать. Она уже четко произносит «папа», «Аля» и «баба», представляешь? — говорю, еле сдерживая образовавшийся в горле ком горечи. Камилла, будучи активным ребенком, на удивление, стоит молча. — Твоя маленькая копия с каждым днем становится все балованнее. Я будто воспитываю прирожденную принцессу, вечно всем недовольную, — и я не врал. Чтобы хоть как-то компенсировать недостаток материнской заботы и ласки, я покупаю и позволяю ей все, что только можно, но этот ребенок всегда всем недоволен, ведь самое главное, в чем она действительно нуждается, и чего я никак не могу ей дать — мама. Вкусное молоко, теплые объятия, искренние материнские поцелуи и самое главное — связь. Эту нерушимую связь матери и ребенка. Я смотрел на этот маленький и беззащитный комочек и в душе обливался слезами, потому что моя дочь может никогда не познать радости полной любящей семьи. Сглотнув ком, подхожу к Камилле и беру малышку на руки. Она протягивает ко мне свои маленькие ручки и тут же обхватывает ими шею.

— Поздоровайся, детка, помаши маме, — говорю ей, показывая на себе как поприветствовать человека. Она робко машет своей маленькой ручкой и сразу же прячется мне под руку.

— Мара, твоя дочь помахала тебе привет. Открой же глаза, любимая, посмотри какую красавицу ты мне подарила, — дрожащим голосом говорю я, сжимая ее руку.

Не могу держать себя в руках. Это вечная слабость не утихает со временем, не проходит. Она лишь усиливается, и теперь, порой, я вообще не могу контролировать свои эмоции. Даже сейчас, когда я держу руку Мары, а Камилла неловко кладет сверху свою, я не выдерживаю и выпускаю на свет вырывающуюся из глаза слезу. Ком будто поселился в горле и никак не хочет уходить, нервирую еще больше.

— Ками, скажи «мама», — ласково прошу дочку, но та молчит, уставившись на Мару, а потом резко хватает меня за руку и пытается спрыгнуть с кровати. Осторожно беру ее на руки и ставлю ножками на пол.

— Ну, ты чего, милая? — успокаиваю дочку, но она безудержно тянет меня за рубашку, переходя на плач. Конечно, она не чувствует ничего к лежащей здесь женщине. И это моя вина. Моя дочь не знает свою мать, не чувствует ее тепла и ласки, привязанности, лишь из-за меня. Я не смог ее уберечь. Я все испортил. На ватных ногах следую за убегающей дочкой, но как только я перешагиваю порог палаты, она отпускает мою руку и забегает обратно, не давая возможности ее схватить. Все происходит настолько быстро, что в своем состоянии я просто не успеваю сделать что-то логичное, а поэтому просто стою и смотрю. Закинув ногу на невысокую кровать, Ками самостоятельно залазит на кровать и ложится на Мару. Я стою в проеме и не могу шелохнуться. Картина передо мной кажется настолько нереальной, что я впадаю в оцепенение и никак не могу из него выйти. Камилла лежит и гладит Мару, а потом поднимает голову и совершенно четко произносит: «Мама». Она говорит его так, будто уже не раз говорила, но это не так. Мы думаем, что в полтора года дети ничего не понимают. Глупости. Дети все чувствуют и понимают. И сейчас моя дочь отчетливо дала понять, что знает свою маму и ждет ее так же сильно, как и я. В этот напряженный эмоциональный момент аппараты начинают резко пищать, а рука Мары — нервно дергаться.

— Доктор, — резко кричу, забегая в палату и хватая Камиллу. Врачи тут же залетают в палату и, сделав несколько манипуляций с аппаратами, везут ее в реанимацию.

— Господи, пожалуйста, пусть она справится.

Марго

Тьма, рассеиваемая лишь изредка мелькающими всполохами света, становится моим спасением из личного ада, созданного одним из самых близких людей в мире. Если бы не своего рода терапия с Арсом в воде, я бы сошла с ума. Страх — это такая субстанция, которая ни за что не пожалеет тебя, она нагло вцепится тебе в глотку и будет грызть, пока ты не свихнешься. Но благодаря Арсу я его поборола. А поэтому просто ждала, когда мучительные экзекуции в воде, наконец, закончатся. Но после их окончания я не очнулась. Я оказалась в беспросветной темноте. Наверное, это и есть смерть. Тогда почему так больно? Тело будет нашпиговано иголками, а голова залита свинцом. Из-за невозможности видеть, разум воображает странные и, порой, страшные вещи. Сначала меня окружают странные люди и, переговариваясь, наваливаются сверху, желая разорвать меня на кусочки. Я чувствую каждое их прикосновение, каждый удар. «Наверное, я попала в ад» — первая четко сформировавшаяся мысль в моей голове спустя долгое время. Следующая картинка — я сижу в клетке, которая плавно опускается в воду. Снова вода. Нет. Пожалуйста, только не вода. Но меня никто не слышит. Снова спазмы, заложенность, беспомощность, дикая нехватка кислорода. Не выдержав и минуты, я открываю рот, заглатывая воду в таком количестве, что кажется, еще немного, и я просто лопну, а не утону. Скажу одно — это не хуже, чем то, что я переживала по вине Егора. Здесь даже проще, потому что после одного единственного раза, когда я захлебнулась, я оказалась в другом месте. И все началось по кругу. Иногда я не умираю, именно в эти моменты вижу отблески красивого сияния, будто попадаю глубоко в дебри Вселенной, где нет ничего, кроме тебя. Ты расслаблена, тебе ничего не угрожает, ты ничем не обременена. Голова пуста, мыслей нет, а ты паришь в этом бесконечном пространстве покоя и умиротворенности. До тех пор, пока снова не оказываешься в клетке. Я не знаю, сколько проходит времени, но по ощущениям, лет десять. Сначала я пыталась считать дни, напрягая мозг и заставляя фокусироваться на определенных моментах, но сбилась со счета где-то после двухсот пятидесяти. Сейчас я уже абсолютно не понимаю где я, кто я и сколько мне еще осталось. Если это и есть моя заслуженная загробная жить, значит я была ужасным человеком. Мои и без того рассеянные мысли обрывает резкий толчок и ощущение падения. Смотрю вниз и вижу раскаленную бурлящую магму, в самый эпицентр которой я и лечу. Пытаюсь схватиться за внутренние стены вулкана, но лишь раздираю кожу на руках и ногах. Никогда еще мне не было так страшно. Да, кажется, я тонула уже миллион раз, но это было в обычной воде. Я не варилась в всепоглощающей бурлящей огненной магме. Сердце бешено колотится, слезы заливают лицо. Кажется, они стали неотъемлемым атрибутом моей загробной жизни. Поражаюсь, откуда они вообще берутся. Смотрю вниз и начинаю истерично кричать и молить о помощи, о прощении, о втором шансе, о чем угодно, только бы не оказаться сваренной вживую. Я больше так не могу! Я не хочу переживать это снова и снова! Кричу, царапая стены, по которым падаю, будто спускаюсь по льду. С одним лишь отличием — лед не оставляет таких ран. В некоторых местах кожа полностью сдирается, но я не перестаю пытаться за что-то ухватиться. Снова смотрю вниз и понимаю, что все зря. Опускаю руки и, закрыв глаза, произношу: «Я больше не могу»! Резкое ощущение тепла, обволакивающего все тело и заполняющего энергией, заставляет распахнуть глаза. В эту секунду меня кто-то резко хватает за руку и тянет вверх. Кожа покрывается мурашками, мысли обретают ясность, но рука, тянущая меня, закрыта белой дымкой, невозможно разглядеть.

— Ты ангел? — спрашиваю, в надежде на положительный ответ, но мне не отвечают. Это тянущее ощущение очень сильное, но тело бессознательно стремится вниз. Черные щупальца, обвивающие мои ноги, не дают выбраться к свету.

— Пожалуйста, — кричу я, изо всех сил держась за руку, — не отпускай меня. Только сейчас я замечаю, что спасающая меня рука очень маленькой. Будто рука ребенка.

— Мама, — слышу громкий оглушивший меня крик. — Мама, — теперь этот голос заполняет всю мою голову. У меня не было детей, я не знаю кто меня зовет, но внутреннее ощущение нужности этому маленькому беззащитному сознанию заставляет меня окончательно взять себя в руки и прийти в себя.