Чтение онлайн

– У меня-то есть, а у брата ничего нету. Ему лошадь надо, калым платить тоже надо. Старший брат скоро будет себе жану брать... А как возьмешь ее без калыма, ну-ка скажи?
– Кунта посмотрел на Устю и лукаво прищурил и без того узкую прорезь глаз.

– Пусть найдет русскую, тогда и калыму не надо, - пошутила Устя.

– Ого! Друг!
– Кунта внушительно покачал своей заячьей шапкой.
– На русской...

– А что?

– Эге! Хо-хо!
– Кунта снова взялся за черпак.

– Что ты все хохокаешь?
– возмутилась Устя.

– А то, что за русскую-то в Сибирь пойдешь, дорогой человек!

– Не говори глупости, чудак ты этакий!
– возразила Устя.

– Какой такой чудак! Кодар-то взял русскую - и айда!

– Вспомнил...
– Устя растерянно выпустила из рук коромысло.

– Конечно, помним! Видал я, как ему руки железом спутали, потом казак с ружьем в Сибирь его погнал!

Кунта взял черпак и начал наливать в бочку воду, искоса поглядывая на свою учительницу, видел, как она молча покусывала губы. Ему вдруг стало жаль ее. "Наверное, зря все-таки я напугал девку казаком с ружьем", подумал Кунта и, чтобы исправить ошибку, проговорил:

– Зачем сама за водой пришла? Сказала бы мне, я бы тебе целую бочку притащил и денег не брал бы ни одной копейки...

– Надоел ты, Кунта, со своими копейками!
– сердито проговорила Устя.
– У тебя на уме только деньги да лошади...

– А без лошади как можно казаху? А вон Тулеген-бабай какую Микешке кобылку давал? Ого! Вон он идет, Микешка-то, и барана тащит! У меня тоже много будет баранов...

– Тебе не о барашках нужно думать, а чаще приходить ко мне учиться! Человеком станешь.

– Когда буду богатый, на муллу выучусь...

С Усти сразу слетел весь ее назидательный тон. Не сдержав смеха, она шагнула вперед и споткнулась о ведра. Они с грохотом покатились с пригорка.

– Ай-ай!
– Кунта отбросил черпак и помчался за ведрами.

– Значит, муллой будешь?
– принимая от него ведра, переспросила она.

– Очень хорошо быть муллой, - вздохнул Кунта. Подмигнув Усте, продолжал: - Борода большая, чалма белая и три жаны.

– Зачем же столько жен?

– Сколько у меня будет кунаков! Чай кипятить надо? Бешбармак варить, доить кобыл, кумыс заквашивать? Школу тоже открою...

– Какую школу?

– Мальчишек стану учить по Корану. Сяду в юрте, как царь-патча, рядом камчу положу.

– Бить станешь?

– А как же! Я у муллы две зимы учился. Все муллы так делают. Озорники ведь мальчишки, мало-мало кровь пускать надо, а то совсем слушаться не будут.

Ведя на веревке барашка, подошел Микешка и поздоровался. Посмеиваясь, Устя рассказала ему о мечте Кунты.

– Другой раз зайдет вечером и такое сморозит!
– проговорил Микешка. Посматривая на раскрасневшуюся Устю, спросил: - А вы, Устинья Игнатьевна, совсем перестали к нам заходить.

– Да как-то времени нет, - смутившись, быстро ответила Устя.

– Я, Микешка, помогать приду, - наполняя Устины ведра, сказал Кунта.
– Вместе зарежем твоего баранчика. Кишки и требуху отдашь мне?

– Отдам, - добродушно ответил Микешка.

Попрощавшись с Устей, он потянул барана к дому, где жил Доменов. Кунта, тронув своего верблюжонка, помахивая кнутом, затарахтел бочкой.

Устя, нацепив на коромысло ведра с водой, стала медленно подниматься на пригорок. Над саманными свежепобеленными избенками радужно курился дымок. Группа рабочих башкир, не признававших праздника, растаскивали черные бревна сгоревшей промывательной фабрики. Слышался скрежет падающих бревен; вихрившаяся над пожарищем сажа разносилась по поселку и оседала на крышах. Темнорукие, в лисьих и волчьих ушанках временные рабочие, раскатывая бревна, орудовали слегами. Обойдя это памятное пожарище, Устя свернула в свой переулок и вошла в сени. Поставив ведра, она разделась. В продолговатой землянке они занимали с Василисой одну комнату с маленькой кухней. Дверью в комнату служила синяя домотканая дерюга, служившая Василисе во время ее мытарств одеялом и периной. Откинув дерюгу, Устя посмотрела на Василису. Гладко причесанная на пробор, она стояла с оголенными руками у корыта и стирала. Мягкие светлые волосы Василисы, заплетенные в две тяжелые косы, жгутами лежали на белых, забрызганных мылом плечах. Покачиваясь сильным телом, она терла куском мыла брезентовую робу. Почувствовав, что на нее смотрят, она обернулась. Устя стояла в дверях, как в рамке, пристально разглядывала раскрасневшуюся от стирки подругу.

– Может, что у вас грязное есть, бросайте, заодно уж, - проговорила Василиса. У нее было чистое, продолговатое лицо, небольшой, чуть хрящеватый нос. Напряженный и нервный изгиб бровей и полноватых губ говорили о силе и твердости характера.

– Спасибо, у меня все чистое, - сказала Устя. Держась за косяк, продолжала: - Гляжу на тебя и думаю, какая ты, Василиса...

– Думаете, наверное, вон какая дуреха, взяла да и выбрала деда внучатого...
– улыбаясь, проговорила Василиса.

– Не о том я, - задумчиво ответила Устя.

– У кого что болит...

– Значит, крепко зацепил он твое сердечко?
– Устя подошла к рукомойнику и вымыла руки.

– Да крепче некуда.

– Так что же, хочешь к нему в батрачки наниматься?

– Может, и так.

– А дальше что?

– Там видно будет...

– Даже мне не хочешь признаться, - с упреком сказала Устя.
– Ну что же, я пошла.

– А вы далеко собираетесь?
– спросила Василиса.

– К Даше хочу сходить. Микешу встретила, его скоро на службу возьмут. Даша плачет.

– Будет жить, как все солдатки.

– Но она в положении.

– Значит, еще лучше, не одна будет - с дитем.

– Ну что ты, Васена, за человек!
– Устя поцеловала подружку в щеку и убежала.

Домой вернулась Устя в сумерках. В кухне было жарко натоплено. В печке стояла каша в глиняном горшочке и горячий чайник. Обо всем позаботилась Василиса, но сама куда-то ушла. Есть Усте не хотелось. Выпив чашку теплого чая, она взяла книгу и прилегла на кровать. За окном чей-то мужской, тоскливый голос пел под хрипатую гармонь незнакомую грустную песню. Тусклый свет керосиновой лампы резал глаза. Странно и тоскливо было думать, что сегодня первый раз она весь вечер будет одна. Заунывные звуки гармошки печально трогали сердце. Несколько раз Устя вскакивала с кровати и подходила к висевшей на стене шубейке, но тут же опускала руки, садилась на кровать и, скомкав подушку, плакала.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Василий Михайлович сидел у себя дома и что-то увлеченно писал.

Вошла пожилая кухарка, обслуживающая Кондрашова, двигая густыми, русыми бровями, спросила:

– А как насчет самоварчика, Василий Михалыч, ставить сегодня аль нет?

– Непременно, Прасковья Антоновна, - не отрываясь от бумаги, сказал Кондрашов.
– Непременно! Наверное, скоро Устинья Игнатьевна придет.

– Запаздывает сегодня ваша гостья, - заметила Прасковья.

Кондрашов взглянул на часы и ахнул. Время показывало десятый час.