Чтение онлайн

– Ну как же, мессир академик, посудите сами. Все мы в воле Господней, не правда ли?

– Полностью с вами согласен.

– Таким образом, поскольку лекарства оказались бессильны, значит, Господь в мудрости своей видит другие пути к исцелению этого человека.

– Простите мне мое непонимание, ваше преосвященство, я, конечно, не ученый-богослов, но… Может быть, Господь желает присоединить этого человека к своему небесному воинству?

Епископ со вздохом покачал головой, как бы сожалея о той пропасти неведения, в коей пребывал его именитый собеседник.

– Э-э, ваша светлость, вот тут-то вы и не правы. Совсем не правы. Это я вам как ученый-богослов скажу. Вот, судите сами: у волшебников Дар от Бога?

– Безусловно.

– Значит, Всевышний дал его вам для каких-то своих целей?

– Совершенно верно.

– Ну вот видите. Если Волшебный Дар служит целям Всевышнего, то как вы можете утверждать, что исцеление этого необычайно важного для Папы человека не есть такая цель? А вот если и вы окажетесь бессильны, то тогда уж действительно. Тогда и я с вами соглашусь – этому человеку действительно пора присоединиться к Создателю. – Епископ сложил руки на могучей груди и с видом глубочайшего смирения устремил взор к небу. – Более того, – он заговорщицки понизил голос, наклонившись к академику и поманив его пальцем, – это личная просьба самого Папы. Понимаете? Личная. – Он перевел дух и откинулся на высокую спинку, не сводя с собеседника многозначительного взгляда. Академик вскочил и, заложив руки за спину, принялся ходить по кабинету. Епископ, повернувшись в кресле, наблюдал за ним. Казалось, внутри академика происходит молчаливая борьба. Он что-то бормотал себе под нос, порывисто взмахивал руками. Наконец он вновь сел, точнее, нырнул в кресло. Епископ снисходительно смотрел на него. «Испугался? То-то. Это тебе не фейерверки из посохов пускать. Со мной… то есть с Церковью, шутки плохи».

– Верите ли, дорогой епископ, я просто в совершеннейшей растерянности. С одной стороны, я, безусловно, преклоняюсь перед величием личности папы Урбана. Кроме того, на меня произвело огромное впечатление ваше ораторское искусство, но… – он тоже перешел на шепот, округлив глаза. – Не все так просто. У волшебства тоже есть свои законы. Я не могу просто так их нарушить…

– Личная просьба, – еще раз с нажимом повторил епископ.

– Я понимаю. Но, видите ли, вы же не можете, скажем, заставить камень падать вверх, даже если это будет личная просьба… Вы согласны?

– Но ведь вы можете.

Плечи академика поникли. Его лицо выражало самое искреннее сожаление.

– Поверьте, дорогой епископ, если бы я мог… даже не по личной просьбе его святейшества, а только из расположения к вам… Знаете что, – его лицо просияло, – давайте прогуляемся в моем зимнем саду. Там и продолжим нашу беседу. А затем я приглашаю вас отобедать. У нас, – добавил он с гордостью, – отменные повара. Я сомневаюсь, что такое подают даже в самом Тиэре.

«А что, – подумал епископ. – Это можно. После хорошей трапезы всякий сговорчивей становится. Не может быть, чтоб я этого мозгляка не уломал. Ведь может, нюхом чую, может, только артачится». Епископ согласился.

Ближе к вечеру совершенно очарованный обходительным хозяином и изысканностью стола епископ в сопровождении почетного караула нетвердыми шагами покинул территорию Университета. Продрогший, голодный возница радостно подсадил его Преосвященство в карету и, чмокнув губами, погнал лошадей к миссии. «Да… – думал епископ, развалясь на сиденье. – Такого, поди, и кардиналы не едали. А вино! Какое вино! И академик этот – милейший человек, хоть и тряпка. Он во мне сразу силу почуял, так и сказал… Как же он сказал-то? Ловко так… А вот: преступление, – епископ погрозил пальцем воображаемому оппоненту, – такого человека держать в этой… в провинции. Верно, преступление, я тоже так думаю. А отца-посланника правильно не допускают… нечего ему… вот еще, всякую мелочь за стол сажать. Эх, что за законы у этих волшебников… дурацкие законы. Вот если бы я был волшебником… Тьфу, чур меня! Я бы всех, в бараний рог, вы у меня… я вас… – епископ погрозил противоположной стенке кулаком. Внезапно он засопел, всхлипнул, вытирая глаза широкой ладонью. – Вот только, черт возьми… Что я теперь скажу Папе?…»

– Ваше мнение, Аргнист.

– Папа мог бы найти посланца получше.

– А если не мог?

– О чем вы говорите? Этот епископ – законченный кретин.

– Для некоторых дел кретин предпочтительнее мудреца.

Аргнист удивленно поднял тонкие брови.

– Например?

– Знаете, в чем главное достоинство нашего гостя?

– В размерах.

– Хлестко. Нет. Главное в том, что он верит, а веруя, не думает. Вот вы умеете не думать, Аргнист?

Академик откинулся в кресле, заложив руки за голову, и чему-то рассеянно улыбнулся. Аргнист не стал отвечать. Он хорошо знал эту позу академика. Собеседник требовался ему только для направления собственных мыслей. Потом наступала отрешенная пауза, а затем… как правило, не следовало ничего. Но иногда всю следующую неделю главы кланов, магистры и менторы ожесточенно спорили, обсуждая очередное озарение главы Университета. Аргнист уютно устроился в уголке своего кресла, обхватив руками острые колени, и стал ждать.

– Знаете, Аргнист, а ведь мне не знаком такой человек, ради которого Урбан снизошел бы до просьбы.

– Мне тоже, мессир.

Неземные голоса, казалось, проникали в самую душу. Отражаясь на головокружительной высоте от распалубок свода, нервюр [4] , таинственно отдаваясь эхом в трифориях [5] , скользя по витражам стрельчатых окон, звук обволакивал храм, приходя ниоткуда, а значит, отовсюду. Казалось бы, вот он, хор, на возвышении в конце главного нефа. Но мнится, что не человеческие голоса тревожат душу, а глас самого Собора, а люди лишь стоят далеко внизу, беззвучно открывая рты, пораженные и приниженные его гордым величием. Урбан V, глава Святого престола, Папа Мировой церкви, сидел на крайней скамье центрального нефа, ощущая боком мертвящий холод колонны. Каждый раз, внимая хору, дух его, казалось, покидал тело, отдаваясь течению молитвы. Душа наполнялась восторгом, и он плыл в волнах звуков, чарующих и рвущих сердце. Впервые попав в храм еще в раннем детстве, он сразу и навсегда уверовал, что именно в этом его удел. Предчувствие не обмануло семилетнего Вацлава. Магический Дар в нем так и не прорезался, и это открыло перед ним двери в семинарию.

Урбан сидел, стараясь быть незаметным, положив крупную голову на руки, опиравшиеся о спинку переднего ряда. Глаза его были закрыты. Хористы не видели его. В этот утренний час, когда в соборе нет ни души, хор звучит особенно чисто и проникновенно. Урбан сам издал указ о светлом утреннем богослужении – у него тоже были свои слабости. Человеческий голос всегда казался Урбану самым совершенным творением Всевышнего. Если не открывать глаза, можно услышать в многоголосии хора, отраженном в сводах нефа, шум ветра, рокот волн… Может быть, поэтому слово «неф» происходит от navis – «корабль»?…

Внезапно резко накатила тошнота, пульсирующая боль, расшвыряв мысли, ворвалась в голову, ударами пульса отбивая в висках свой жестокий ритм. «О боже, только не сейчас, не здесь… только не в храме… о-о…» Он, сгорбившись, привстал, стиснул голову руками и с глухим стоном метнулся за колонну нефа, к спасительной двери. Голоса хора, странно исказившись, визжали и скрипели ему вслед.

Когда дверь за Папой захлопнулась, из сумрака, заполнявшего дальний угол бокового нефа, показалась фигура человека в красной кардинальской мантии. На лице его лежала привычная маска смирения, но по губам змеилась легкая усмешка, а в глазах читалось злое, ничем не скрываемое торжество.

Папа Урбан склонился над мраморной раковиной умывальника. Его рвало желтой с зеленью горечью. Руки дрожали, на лбу выступил холодный пот, пол уходил из-под ног. Он запачкал драгоценную, с богатым золотым шитьем далматику [6] . Подняв ее край, Урбан вытер белые губы. Боль ослабляла свою хватку. Скоро от нее останется только головокружение и выматывающая душу слабость. Надо пойти переодеться… слуги не должны знать… никто не должен знать. Пошатываясь, опираясь о стену, он поволок непослушное, тяжелое тело в спальню. «Академик, будь ты проклят… Ничего ты не понимаешь… Дурак. Проклятый дурак». Ему постепенно легчало. Скорее инстинктивно, чем осознанно, он переводил свою боль, свою беспомощность, свой бессильный протест в гнев. Эмоции придавали ему силы, вливая жар чувств в истерзанное недугом тело. Он не привык быть слабым.

Болезнь накинулась на Урбана внезапно, как лев накидывается в Гандской пустыне на зазевавшегося караванщика. И, как лев, она стремительно пожирала его. Еще никто не знал о его болезни, но сам Урбан чувствовал приближение неминуемого конца. Приглашенный вчера лекарь – глава гильдии – изменился в лице, выслушав жалобы и осмотрев Папу. На обратном пути лошадь взбрыкнула и сбросила лекаря прямо под колеса случайного экипажа. Бедняга свернул шею. Никто не должен знать. «Академик… напыщенный, глупый индюк. Да разве я стал бы унижаться и просить по пустякам?! А ты посмел мне отказать. Но нет… ты не глуп. Это было бы слишком просто. Нет…» Он скинул вонючую далматику, швырнул ее в камин. Надев свежее ароматное белье и чистую Альбу [7] , он почувствовал себя почти хорошо. «Ты все понял… все. И все равно посмел мне отказать. Потому что для тебя, бессмертный недоносок, мы все – тени. Призраки. Бабочки-однодневки. Для тебя мы несущественны. Но ничего… Видит Бог, я не хотел этого. Я даже обратился к тебе с просьбой. Я. С просьбой. А ты не захотел. Хорошо, будь по-твоему. Я знаю, что тебе дороже всего. Что для тебя важнее всего. Важнее даже твоей хитрой вечной жизни. И я разрушу это. Manu propria [8] . И тогда ты приползешь ко мне. Ты отдашь все, лишь бы не лишиться этого. А я назначу цену. Господь свидетель, если бы ты не отказал мне…» Боль забилась в какой-то дальний угол, сердце перестало метаться в груди. Мысли Урбана постепенно приобрели обычную холодную отточенность. Твердым шагом он вышел из спальни. Академик сам накликал на себя беду. Святой престол слишком долго терпел. Теперь главное, чтобы хватило времени. Он вошел в приемную, резко дернул за шнур с кистью на конце. Где-то мелодично прозвенел колокольчик. Не прошло и полминуты, как в дверях показался монах-молчальник в фиолетовой рясе.