Чтение онлайн

Он засуетился, заявил, что времечко, поди, уж четвертый час ночи [59] , а ему рано поутру надобно отплывать в свои вотчины – и без того припозднился, – а потому пора и на покой.

Однако отплыть у него не получилось – на следующий день выяснилось, что боярин занемог. Признаться, у меня даже и в мыслях не мелькнуло, будто здесь что-то не так. Скорее уж напротив – я самодовольно решил, что это последствия вчерашних воспоминаний о своих снах. Я даже посочувствовал ему – ишь как разнервничался, бедолага.

К тому же было не до него – ни свет ни заря митрополит потащил меня в Ипатьевскую обитель, причем оказался не просто настойчив, но даже категоричен в своем приглашении, ибо именно сегодня память какого-то там Феодора, а посему, если я с ним не поеду, он усомнится в моей вере, решив, что я, чего доброго, сменил римскую лжу на истинную веру лишь притворно…

Пришлось поехать.

Уже по пути туда меня обуяло сомнение. Вроде как царевич – мой тезка, так почему владыка даже не заикается о том, чтобы он тоже отправился с нами? Но Гермоген, упреждая мой вопрос, пояснил, будто Годунов просил передать, что весьма сожалеет, так как не может покинуть град, пока у него гостит Шуйский.

Пока мы добирались до монастыря, переправляясь через реку, митрополит не умолкал ни на секунду. Вначале он подробнейшим образом изложил историю основания этой обители. Честно говоря, слушал я его вполуха, разглядывая саму обитель, к которой мы подплывали.

Вообще-то даже на расстоянии ее стены внушали невольное уважение. Какой там монастырь – крепость это, самая настоящая, которую поди возьми. «В такой можно запросто командный пункт оборудовать, если уж окончательно припрет», – поневоле закралась в голову мысль.

Осмотрев монастырь, я еще раз убедился в правильности первого впечатления – он куда больше походил на крепость. Высота стен не столь велика – метров шесть, но зато толщина немногим меньше – метров пять точно, так что пушки бесполезны.

Кроме того, обитель была полностью окружена внушительным рвом, а у всех четырех ворот размещены захабы, то бишь внешние стены, позволявшие обстреливать неприятеля уже на подступах. Ну а если уж дело обернется худо, то можно и беспрепятственно улизнуть по подземному ходу, примыкающему к ограде с западной стороны, который показал мне архимандрит отец Феодосий, ставший нашим гидом.

Признаться, когда мы направились обратно к монастырским воротам, я понадеялся, что все, осмотр закончился, однако выяснилось, что до возвращения в Кострому еще далеко, ибо митрополит, небрежным взмахом руки отпустив святого отца, повел меня в церковь, расположенную над Святыми воротами и посвященную священномученикам Феодору Стратилату и Ирине.

Поставив меня перед иконой какого-то ратника, он сказал, что вот это и есть житийная икона того самого Феодора Стратилата, точный список из Феодоровского собора Феодоровского монастыря, принявшись тыкать пальцем в маленькие изображения по краям иконы и пояснять основные вехи пути этого древнего полководца.

– Се зри, вот Феодор убивает змия, – указывал он на очередную картинку. – А тута его мучают гладом в темнице. А вон там он принимает послов лютейшего язычника императора Ликиния, а вона сей великомученик… – Внезапно он спохватился и хлопнул себя рукой по лбу: – Да ты ж, поди-ка, и не ведаешь его житие. Ну ништо – есть у них некий список, кой я тебе зачту.

Протестовать и пояснять, что я все равно ничего из него не пойму, оказалось бесполезным – Гермоген был неумолим, и через минуту, взяв искомый список в руки, он звучно начал:

– Мучение святаго славнага великомученика Феодора Стратилата, преложенное на общий язык последнейшим в монасех Дамаскином иподиаконом и Студитом, – нараспев произнес он, и я чуть не застонал – жди теперь, пока он все не одолеет.

Поначалу я от нечего делать разглядывал изображение Федора Стратилата в парадном боевом доспехе. Детально изучив коротконогого великомученика в кольчуге и плаще оранжевого цвета, под которым были видны коричневая рубаха и коричневые штаны, я от скуки прислушался к тому, что читал Гермоген, и неодобрительно поморщился. Даже с учетом того, что я понимал текст с пятое на десятое, мне вполне хватило и этого, чтобы сделать нелицеприятный для святого вывод.

Получалось, что этот великомученик, пусть оно и прозвучит кощунственно, проявил себя большим пройдохой, нахально воспользовавшись доверчивостью языческого императора Ликиния и беспардонно надув последнего. Если кратко, то, прейдя в христианство, он выклянчил у Ликиния на ночь для личного жертвоприношения статуи языческих богов, разбил их, а части раздал нищим.

Вообще-то так вести себя с чужими для тебя богами – пускай даже ты не считаешь их подлинными – настоящее варварство и большущее свинство. Порядочный человек всегда уважает верования других, даже если сам их не разделяет.

Что было дальше – понятно. Разумеется, оскорбленный император, которого я прекрасно понимаю – сам бы за такое послал на плаху, – велел казнить непокорного военачальника. Федю подвергли многодневным пыткам, после чего ослепили и распяли, но ангел господень снял святого мученика с креста, вернув ему жизнь и здоровье. Само собой, весь город в результате этого чуда уверовал в Христа, ну и дальше прочая банальщина.

Кстати, потом он все равно добровольно пошел на казнь и был убит мечом.

– И бысть он не токмо именем с тобой схож, но тако же и стратилат, яко и ты, княже, – завершив чтение свитка, многозначительно напомнил мне митрополит и, таинственно поглядывая на меня, увлек за собой в сторону небольшой каменной церквушки Рождества Богородицы, расположенной по соседству с Троицким собором.

В нее, правда, мы не зашли, а подались к какому-то небольшому строению, притулившемуся к церкви.

– Се не просто палатка, – заметил мне митрополит, – но одна из усыпальниц Годуновых, в коей лежат мощи многих славных мужей из их рода, начиная от их родоначальника Захария и его сына Зерно и до родителев царя Бориса Федоровича.

Мы прошли внутрь, спустившись по узенькой лесенке под землю.

– Вот тут, на их захоронениях, дай мне роту в том, что оставишь нашу говорю в тайне, и пусть они, взирая на нас с небес, станут ее видоками, – торжественно потребовал он.

Я поежился. Денек был теплый, хотя к вечеру и похолодало, но здесь, в склепе, было откровенно зябко. Холодом веяло и от мрачных каменных саркофагов, окружавших нас со всех сторон. Ну и плюс освещение – три горящие свечи в подсвечнике, принесенном и оставленном нам сопровождавшим монахом, как ни парадоксально, не столько освещали угрюмое помещение, сколько создавали жутковатый контраст черных, беспрестанно шевелящихся от легкого дуновения воздуха теней, от чего они казались почти живыми.