Чтение онлайн

Легко понять, почему для Киприана после 1390 года столь важно было напоминание о высшей и вселенской власти византийского императора: она наделяла его самого неким символическим нелицеприятием в отношении Василия, Витовта и Ягайло. Его важнейшей целью было сохранить непосредственный личный контроль над всей митрополией. Во время первого посещения Литвы (1375–1378 гг.) он мог поминать первым имя великого князя Дмитрия Ивановича, потому что Ольгерд еще был язычником. Но после 1386 года невозможно стало поминать московского князя прежде короля Ягайло, не нанеся тем самым последнему оскорбления. И нельзя же было поминать Ягайло — католика — как «благочестивейшего» и «благовернейшего» самодержца. С другой стороны, планы соединения церквей, которые вынашивал Киприан, могли быть скомпрометированы нарочитым и, следовательно, злонамеренным опущением имени Ягайло. Поэтому не последовательнее ли было установить менее спорное поминание православного константинопольского императора, — номинальное вселенское первенство которого признавали и латиняне, как отмечал патриарх Антоний, — и таким образом продемонстрировать независимость митрополита от «местных» князей и его надежду на грядущий триумф православия на вселенском соборе, который созовут в России или Литве под председательством императора «Нового Рима»? Религиозно–политическая идеология, которую Киприан старался выразить, установив поминание императоров в России, наглядно воспроизведена в необычном иконографическом памятнике: «большом саккосе» митрополита Фотия, преемника Киприана (1408–1431 гг.). В центре этого замечательного произведения русско–византийской вышивки изображено Сошествие Христа во ад, и по одну сторону от него, в полный рост, император Иоанн VIII Палеолог (1425–1448 гг.) и его первая жена Анна, дочь Василия Дмитриевича, а по другую — великий князь Василий Дмитриевич (1389–1425) и его жена Софья, дочь Витовта.  [748] Композиция ставит ударение на узы родства, связывающие Палеологов с княжескими династиями Москвы и Литвы и возникшие благодаря браку Иоанна VIII и Анны (1414 г.), при этом подчеркивается верховное и вселенское значение Византийской империи. Более того, значение этого главенства для местных русских интересов подчеркнуто совершенно неожиданным изображением трех святых, помещенным между фигурами Василия и его дочери Анны. Это трое святых «виленских мучеников»: Антоний, Иоанн и Евстафий, казненные Ольгердом в 1347 году и канонизированные патриархом Филофеем в 1374–ом.  [749] Иконография саккоса выражает вполне определенную идею: верность «византийскому содружеству» есть условие сохранности и развития православного христианства во всей Руси, как в Московии, так и в литовских землях. Именно в этом заключался смысл программы, которую проводил митрополит Киприан, особенно в 1396–1397 гг. в Литве, она же по наследству перешла к преемнику Киприана Фотию.

Меньше мы знаем о втором посещении Киприаном западных областей митрополии в 1404–1406т. Впрочем, известно, что Витовт встретил его в Вильне  [750] с большими почестями и что в течение двух недель он присутствовал при особой встрече Ягайло и Витовта в Ми–лолюбе.  [751] По настоянию Витовта, Киприан вынужден был сместить епископа Туровского Антония, обвиненного в протатарской (и, возможно, антилатинской) политике; однако виноватым Киприан его, очевидно, не считал и дал ему убежище в Москве.  [752]

Таким образом, с католическими правителями западных областей митрополии Киприан вел себя дипломатом и умел сохранять с ними хорошие отношения, поддерживая в то же время постоянную связь с Константинополем, который все больше нуждался в его помощи, но мало что мог в свою очередь предложить митрополиту, чтобы поддержать его начинания. Например, из черновика письма патриарха Матвея Киприану (1400г.) мы узнаем, что император Мануил II и патриархат не раз обращались к московскому князю за деньгами, что Михаил Вифлеемский, на этот раз вместе с двумя важными византийскими чиновниками, вновь отправился на Русь за пожертвованиями.  [753] Послание сообщает о недавнем примирении Мануила II с Иоанном VII и о том, что Мануил поехал искать помощи во «франкские земли». Униженный проситель, Матвей чрезвычайно хвалит митрополита Киевского: «О возлюбленнейший брат; поскольку ты проявил себя в прошлом как любящий ромеев человек, покажи себя и ныне и вели и советуй всем делать так, как мы предлагаем и предписываем. Убеди их, что жертвовать на охрану святого града лучше, чем на дела благотворительности, помощи нищим и выкуп пленных»…

Неизвестно, можно ли где–нибудь еще у церковных иерархов найти подобный прейскурант христианских добродетелей, но русские и в этот раз, как и в прошлом, проявили, очевидно, большую щедрость в отношении осажденного Баязидом Константинополя. Однако город был на время спасен не западной или русской поддержкой, а победой, которую Тамерлан одержал над Баязидом в битве при Ангоре (1402 г.).

Сверх забот о единстве митрополии, основной исторической заслугой Киприана было деятельное, настойчивое и умелое распространение на Руси богословских, литургических и литературных византийских традиций.  [754] Но если говорить о его месте в русской истории, то главнейшим делом Киприана стало составление полного общерусского летописного свода; теперь все разнообразие летописей собралось в историю единого народа, наследника древнего Киевского государства Владимира и Ярослава и члена «византийского содружества».  [755] Этот свод, завершенный к 1408 году (уже после смерти митрополита) вполне отражает те взгляды, которые можно обнаружить в посланиях Киприана и в его практической деятельности как предстоятеля церкви: великое княжество Московское, наиболее надежный центр православия, первенствует среди русских княжеств, но не обладает культурной или политической монополией. Доблести и заслуги западных и юго–западных княжеств, и, конечно, роль литовских князей, получают надлежащее признание и оценку. Наряду с этим, о промахах, просчетах и преступлениях как московских, так и литовских властей в общем рассказывается беспристрастно.

В героической борьбе за единство митрополии Киприан, возможно, и допускал иногда ошибки, но всегда был независим. Чтобы сохранить независимость, он с редкой изворотливостью и упорством пользовался «византийскими связями», тем более, что независимости этой часто угрожали как с востока, так и с запада. Киприан остался верен традициям византийского монашеского исихазма. Это проявилось не только в том, что он ввел на Руси константинопольский текст «Синодика православия» (который читается в первое воскресенье Великого поста и содержит торжественное прославление богословия св. Григория Паламы и осуждение его противников),  [756] но и в том, что он сам переписывал произведения монашеской духовности: сохранились собственноручно переписанные им по–славянски «Лествица» преп. Иоанна Лествичника и творения Псевдо–Дионисия.  [757] Русские исихасты XVI столетия, т. н. «нестяжатели», любили ссылаться на «Ответы» Киприана игумену Афанасию, в которых митрополит, ссылаясь на собственный афонский опыт, осуждает приобретение монастырями больших имений и работников, так как считает недопустимым извращение монашеских идеалов.  [758]

В последние годы Киприан уединенно жил в Голе–нищеве, погруженный в книжные занятия и молитву. Он избегал Москвы даже тогда, когда необходимо было совершать епископские поставления.  [759] Умер митрополит Киприан в том же уединении 16 сентября 1406 г.  [760]

История России чаше освещалась с точки зрения общих теорий, чем история любой другой европейской страны. В применявшиеся историками схемы неизбежно включался пункт о «влияниях» — византийском, западноевропейском или татарском. И всякий раз построения того или иного автора определялись его индивидуальным отношением к — соответственно — византийской, монгольской или западноевропейской цивилизации. Так что, когда речь идет о византийском влиянии в России, вывод зависит от взгляда автора на Византию и ее государственное устройство. В. Вальденберг, например,, широко используя источники, показал, что русские унаследовали от Византии идею ограниченности императорской власти и ее подчиненности высшим религиозным ценностям, хранимым церковью.  [761] Англичанин Р. Г. Дженкинс, напротив, совершенно по–другому понимал Византию и, следовательно, ее влияние на Россию. Он считал, что в Византии получил развитие императорский абсолютизм, который переняли и русские цари, и современные советские руководители. «Современное русское государство, — пишет он, — просто сохраняет старую царистскую традицию… Многовековая структура остается в существе своем прежней», и «в этой структуре очень легко узнать византийский дворец Третьего Рима».  [762]

Похожие разногласия мы встречаем у историков, рассматривающих татарское влияние. Одни видят в татарах лишь враждебную силу, которая вызвала к жизни национальное сопротивление и тем самым стимулировала возрождение национального самосознания,  [763] другие, следуя основоположнику русской историографии H. M. Карамзину, считают, что «своим возвышением Москва обязана ханам». Так называемые «евразийцы» полагали, что татарский образ правления лег в основу русской государственности: татарские правители заняли место вселенской Византийской империи,  [764] и русские цари, правившие в основном на тех же территориях, стали не более и не менее, как наследниками ханов.  [765] Другие исследователи напоминали о том, что московский Кремль в XV веке строили итальянские архитекторы, напоминали о притоке европейских идей, утверждая, что Московская Русь утратила связь с Византией и в политический и культурный обиход вошли идеи, сродные скорее Макиавелли, чем греческой патристике.  [766]

Я не буду обсуждать эти точки зрения, отражающие разные аспекты неизбежно сложного исторического процесса. Но поскольку речь идет о византийском влиянии в истории Руси, то следует помнить, что для XIV века принадлежность к наднациональной — в потенции — универсальной — православной общности с центром в Константинополе была основополагающим фактором развития культуры и важным политическим фактором. Эта принадлежность получила выражение в богослужении и гимнографии церкви, в сильном административном аппарате, которым управлял митрополит Киевский и всея Руси. Византийские клирики и дипломаты постоянно посещали Русь, а русские паломники и купцы бывали в Византии и других центрах средневекового востока.

Большая часть литературных — церковных и светских — произведений была известна русским в переводах с греческого. Византийские мастера украшали русские церкви и учили местных иконописцев. Понятно, что византийская средневековая цивилизация была составной частью самой русской жизни, в то время как татарское владычество всегда оставалось ненавистным «игом», существующим de facto и навязанным силой, хотя подчас его и использовали в качестве орудия против других врагов, особенно западных. Во всяком случае, монгольская культура никогда сознательно не принималась русскими за образец. И если татарских ханов, как и византийского императора, русские именовали «парями», то само по себе это нисколько не обнаруживает настоящей лояльности к Золотой Орде. В славянском переводе Библии так же именуются и цари Вавилона, Халдеи, Египта. Если византийские «цари» отличались от татарских, то именно тем, что греческий император признавался единственным и вселенским «православным» и «христолюбивым» самодержцем.  [767]

Когда мы пытаемся понять, как политические теории и идеи передавались из Византии на Русь, следует помнить, что ни в Византии, ни на Руси они не были неизменны и статичны. Например, допущение, что в Византии всегда и во всех случаях господствовал «цезарепапизм», не ведет ни к чему, кроме недоразумения. Явными проявлениями цезарепапизма были декрет против «Трех глав» Юстиниана I или принуждение Михаилом VIII греческого духовенства к унии с Римом, но византийские учителя русских — неколебимые монахи–исихасты — говорили об этих случаях как об очевидных злоупотреблениях властью.

Есть масса оснований считать (и об этом шла речь в книге), что монашество, вообще говоря преданное имперской идеологии, и на практике, и в теории противилось цезарепапизму. Монашество сумело придать идее Византийской империи более реальные очертания «православного содружества», признающего идеальное главенство византийского императора. Более того, турецкая угроза как будто заставила по крайней мере некоторых из них поверить, что славянские страны, и особенно Московская Русь, смогут выступить в той роли форпоста православного христианства, которую в течение веков играла Византия. Эту мысль, без сомнения, выражали такие символические акции, как передача на Русь Дионисием Суздальским точных копий знаменитой Одигитрии, традиционно считавшейся покровительницей Константинополя (1382 г.);  [768] перевод на славянский язык составленного патриархом Филофеем акафиста в честь этой иконы,  [769] торжественный перенос из Владимира в Москву митрополитом Киприаном византийской иконы «Владимирской Богоматери», которой народ приписал чудесное спасение Москвы от полчищ Тимура в 1395 г.  [770] Более того, символика византийских императорских и русских княжеских портретов на саккосе Фотия не могла появиться без молчаливого, по крайней мере, признания возможности translatio imperii в Москву.  [771]