Чтение онлайн

Явился и некий тип, как глиста, угодливый, со шкодливыми глазами, — сказался учеником чародея. Расспрашивал Сикидита о вечной душе и переносе категорий, и Сикидит, самодовольно надувшись, словно новый Платон или Аристотель, отвечал впопад и невпопад. Только о свойстве духа переливаться из одной субстанции в другую трактовал битый час!

В полном отчаянии Денис встал и вышел в дверь, где сиял и шумел летний день, блистало недалекое море.

— Туда вам нельзя, — остановил его Костаки. Вызвал Пупаку и они отконвоировали пленника в кусты, а затем отвели обратно в эргастирий.

Денису подумалось: может быть, попробовать умолить Сикидита, чтобы он отправил его обратно… Ведь сумел же он неведомым путем перетянуть его в свой век, неужели он не знает, как перебросить и обратно? Пусть и сам отправится с Денисом, он познакомит его со всем, что старцу будет интересно. «Послушайте, уважаемый, — Денис даже начал с обращения, когда тот немного освободился от своих интервьюеров. — Не могли бы вы мне разъяснить…»

Оглаживая бородку, тот начал с разъяснения, почему его следует титуловать всеблагим.

— Ваше блаженство, — поспешил поправиться Денис. Сикидит пространно рассказал, как интриги двора привели его в изгнание в Бореаду, но от верных людей до него уже дошли вести, что он уже фактически прощен, тем более что его многолетний покровитель принц Андроник, который тоже был в ссылке в Пафлагонии, также, по слухам, близок к прощению.

— Андроник, Андроник… — припоминал Денис уроки спецсеминаров. — В ссылке в Пафлагонии… Это, вероятно, двоюродный брат императора Мануила Комнина, который сам вступил на престол в 1183 году… Боже, это же восемьсот лет, это «Слово о полку Игореве», это Даниил Заточник… И Чингисхан уже родился!

— Эй, всеблагой! — без особого почтения обратился к старцу похожий на медведя Пупака. — Долго вы там будете траляля? Не пора ли обедать?

— Обедать! — совсем как какой-нибудь домашний папаша засуетился грозный мистагог. — Садитесь все обедать!

Уже за мраморной скамьей, исполнявшей на сей раз роль обеденного стола, чародей рассуждал, размахивая козьей ножкой:

— Я рад, что подтвердились все мои научные концепции. И знаешь, Пупака, после нашего с тобой давешнего разговора я подумал: ведь мне мало чина протоспафария за столь беспримерные успехи в науке. Я предъявлю государю наглядные свидетельства своей правоты, и пусть он велит титуловать меня «мистик».

— Ого-го, чего захотел! — Пупака не то чавкал, не то хохотал, занятый своей порцией козлятины. — До сих пор чин мистика жалован был только Федору Миртилу, за то, что он публично воскресил мертвеца.

— А что же, мой подвиг менее убедителен? А я перетащил сюда человека буквально с того света!

— А ты помнишь, чем кончил тот пресловутый Миртил? Феодосии, наш суровый патриарх, не менее убедительно доказал, что и сам мистик, и его клиент-покойник оба слуги диавольские, и сжег их на костре!

Наступило несколько неловкое молчание. Туземец в вязаной шапочке поспешил преподнести Сикидиту самый бескостный и самый сочный ломоть козлятинки.

А Денису припомнился тут рассказ одного его знакомого. Будто в какой-то из психиатрических больниц есть палаты, точнее камеры, где содержатся больные, начисто отключившиеся из повседневности, но интенсивно живущие в воображаемом мире. Они представляют себя кремлевскими самодержцами, миклухо-маклаями, нудистами, черт-те кем. Отсюда вывод — не может ли, в конце концов, случиться, что этот самый их эргастирий…

Отказывается здравый смысл признать это расстояние в восемьсот лет!

И он все щипал себя, с вывертом, с болью, уже без всякой надежды надеясь, а вдруг проснется, а вдруг очнется…

Бам! Это со звоном разбилась большая стеклянная реторта, заставив всех вздрогнуть. Долгоносый слуга начал укладку вещей к завтрашнему отплытию. Поднялся ужасающий гам: чародей, Пупака, несостоявшийся оруженосец кричали друг на друга в один голос.

Денис воспользовался ослаблением контроля и вышел из хижины не через дверь, а через ту конурку, тот чулан, который археологи условно именовали «камера чудес». Никаких чудес там не оказалось, горели жировые светильнички в форме чайников, громоздились какие-то тюки. Зато был запасный выход прямо к морю. Денис вышел во тьму и первое время щурился, ничего не разбирая. Открыл глаза, и вновь ему почудилась Светка Русина, стоящая напротив в своем курортном сарафане. Но это, конечно, была не она, а бесформенный куст шиповника.

Неужели прав был потомок великой Блаватской с его бесовской всезнающей усмешкой?

Над морем разливался феерический свет — готовилась взойти луна. Трещали цикады — хозяйки субтропических ночей. Ветерок шевелил ветви акаций, причесывал невидимый во тьме камыш.

— О господи! — непроизвольно вырвалось у Дениса. — Да минует меня чаша сия!

И вспомнился Христос в Гефсиманском саду. Но никого никогда не минует его чаша. От эргастирия уже бежали в тревоге хозяева и слуги, размахивая факелом.

— Не пираты ли это, не разбойники? — тревожился Сикидит, вглядываясь из-под ладони в туманный, жаркий горизонт. Там, в просторах моря то появлялась, то пропадала точка, которую можно было трактовать по-разному — и буревестник, и обломок кораблекрушения, а то и приближающиеся исподтишка пираты. — Эй, корабельщик, бывают ли здесь разбойники?

— Море кишит ими, — флегматично отвечал корабельщик в конусовидной шляпе. Он натягивал канат от паруса, словно он извозчик, который держит вожжи от резвой лошадки. Его кавказская лодка бодро шла пучиною эвксинской, благополучно миновали Трапезунт, не заходя в порт, чтобы как раз не попадаться в поле зрения пиратов. Но когда перевалили за Синоп, все тот же попутный ветер принес им качку, и жизнь в лодке сделалась невыносимой.

— О-ох! — стенал доблестный Пупака. Он от жары разделся догола, горбоносый туземец обтирал его губкой, смоченной в уксусе. — Так и выворачивает! И зачем я с тобою, ваше блаженство, поехал в эту богом забытую Бореаду! Жил бы сейчас возле принца, там как раз в Пафлагонии разгар охоты…

Сикидит, не ввязываясь в перебранку, с опаской следил за смутным горизонтом, а Пупака, как только мучения его немножечко оставляли, вновь набрасывался на чародея.

— Что ты все боишься пиратов? Уж если ты с твоим искусством человека одним словом можешь перенести за тысячу лет, неужели ты их испепелить не в силах?

Тот отвечал в том смысле, что за себя он не боится, сокровищ не нажил, возраст же такой, что и в рабы его не продашь. Боится пленника потерять — и без зазрения совести указал на Дениса, который сидел тут же на расстеленном коврике. Это же итог всей его ученой жизни, это цена потерянных зубов, облетевших волос, нажитых морщин…

— Да как тебе доказать, что он действительно с того света? — продолжал насмешничать Пупака. — На нем этого не написано, такой же, как мы. А может быть, он домовой, мурин из-за печки или сбежавший каторжник? Глянь, он и по-нашему разговаривает, ни дать ни взять какой-нибудь логофет из придворной канцелярии.