Чтение онлайн

Но тут мы их оставим, Дениса и Фотинию, ибо сказано давно: все счастливые люди счастливы одинаково. Разное для всех только несчастье — да поглотит его Тартар!

Их прибытие накануне из Энейона было встречено всеобщим ликованием — на хорошо накормленных конях и самих сытно попировавших. Правда, пировали они там порознь — Денис с высокими господами, а все остальные па людской кухне. Но это воспринято было всеми как само собой разумеющееся. Каждому было теперь ясно, кто есть кто.

Императорский моливдовул, который привез Ферруччи, обнародовал всем то, что давно уже ожидалось. Обремененный долгами надел Русиных, как тысячи других нищих наделов стратиотов в разоряющейся Византии, так или иначе был бы продан или отдан другому, оказавшемуся счастливчиком в жизненной игре. И хорошо, что таким счастливчиком оказался именно Денис. В Филарице, по-видимому, имелось много охотников до лакомого куска, каким был надел Устина Русина, как и до его дочери Фоти.

А уж когда народ увидел, что новый господин, еле прибыв в повозке, запряженной мулами, куска по-настоящему не проглотив, кинулся без раздумья в Амастриду выручать схваченного Устина, когда разнесся слух, что за него он отдал свою офицерскую цепь, — глаза простодушных селян смотрели на него, как на некоего бога.

И вот они все рядом, веселые и счастливые, как только могут быть счастливы человеки. ( «Как быстро этот древний люд, — думает Денис, — приучен самой диалектикой жизни забывать о вчерашних катастрофах. И диалектика здесь права — ведь жизнь коротка!»)

Из грез и мыслей коромысло,

Из мира в мир, из века в век,

Над бездной времени повисло,

И все ты ищешь в жизни смысла,

Пылинка мира — человек!

Комар толчется над тропинкой,

Спешит пожить, пока светло.

А неба синее стекло,

Пустив на ветер паутинки,

Горячим зноем истекло.

Но вот соседская Варвара,

Напившись кофею с утра,

В итоге меткого удара

Уничтожает комара.

И в том запале агрессивном

Варваре бедной невдомек,

Что был он гордый и красивый —

И высший свет, и высший символ,

Простейший этот мотылек!

Какой же, правда, смысл заложен,

Что целый век, как выстрел, прожит,

Что, беспечальны и легки,

Над предвечерней синей дрожью

Вовсю толкутся мотыльки?

Кругом весна, корявые деревья сада словно в бело-розовой фате яблонь и вишен. Домовитая матушка София велит обеденный стол расставить прямо в саду, а Фоти представляет Денису:

— Вот это братья — Сергей, ты его уже знаешь, смирный такой, лошадник, еще не женился, куда теперь жениться — ведь надел выделить не из чего. Вот Гавра — самый младший, в церковь еще ходит, учится грамоте. Матушке помогает свеклу полоть, руки у него еще маленькие, не загрубели. Мечтает, между прочим, на море — хочу, говорит, в пираты! Старший брат у меня еще есть — Фома, но у него своя семья, свое хозяйство, он скоро подойдет к нам сюда.

Кивают Денису какие-то улыбчивые мордашки в покрывалах и модных тимпанчиках.

— А это сестры — Эльпиника, Зора… Да нет, это как раз не сестра, это наша рабыня Фруса. Она у нас с самого младенчества, постоянно среди нас отирается л А сестра вот эта, я говорила — Зора, у нее вместо серег колокольчики, как у козы. Это потому, что в самом во младенчестве у нее была привычка в высокую траву без спроса заходить. Уйдет — и только по колокольчикам ее и сыщешь! Видишь, все мои сестры черноволосые, одна я среди них — кроткая беляночка! Но красивые они — жуть, смотри не влюбись, я заранее ревную!

— Ну, здравствуй, здравствуй, новый господин, исполла эти деспота… — кто-то валится перед Денисом носом в пыль, исполняя обряд битья челом. Присутствующие с ужасом смотрят на Дениса, как он воспримет это представление. Павшего ниц поднимают, отряхивают от песка, объясняют, что это и есть старший сын Русина, Фома, ныне самостоятельный стратиот. «Совсем другого типа человек, чем Русины, — думает Денис, смотря на него. — Глаза вылуплены, тоже правдолюбец какой-то или просто эпилептик».

С ним местный священник, кир Валтасар, о котором Денис уже успел услышать, что он и не совсем священник, а бывший стратиот, там путаная история. За безвременной кончиной старика настоятеля местной церкви Сил бестелесных кир Акилы, которого все здесь любили, который всех здесь венчал и всех крестил, его обязанности выполняет молодой еще кир Валтасар.

«Ну, посмотрим, какой ты здесь местный идеологический глава, — усмехается Денис. — Кто знает, сколько нам вместе придется вековать».

По типу-то он как раз напоминает священника, хорошо известного нам по произведениям критического реализма. Этакий круглый, благостный, нарочито тихий, глаза как у поповского кота, заранее просят прощения. Денис обратил внимание, как смотрит на него Фоти: не просто с благоговением или страхом Божиим, а с каким-то мистическим ужасом. «Эк он всех тут обаял!»

Кир Валтасар выразил пожелание благословить тех, кто накануне вернулся из Энейона, а до того из Амастриды. Все обернулись к Денису — господин подходит под благословение первым. Денис подошел ко кресту и поцеловал руку кир Валтасара, белую, пухлую, мало трудившуюся и много потреблявшую руку, — обычаи христианские он знал. И все явно восприняли это с облегчением.

— Садитесь, садитесь! — звонко кричит девочка с колокольчиками в ушах. — Матушка велит всем садиться!

И описание их счастливой трапезы мы опускаем. Все у них было свое — плоды честного труда. Пышные лепешки из добытого ими же зерна, пряные огурцы из классического пифоса, форель, наловленная сетью в ручье, и прошлогодние дыни, и десятилетнее вино. Пока они неспешно едят и пьют, мы с вами помолимся за них — благослови, Господь милостивый, тружеников и благородных этих людей!

— Тысяча диаволов! — кричит старший Фома, покончив с форелью. Матушка София пытается взять его за руку и заглянуть ему в глаза. — Опять эти господа придумали — в разгар пахоты в поход идти, принца на престол возводить! А голодать потом зимою не им, а нашим детям!

«Ну, — думает Денис. — Сейчас услышим и пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Повернувшись к нему и пронзая его бешеным взглядом, Фома Русин чуть ли не кричит:

— Вы, новый господин, можете и донести на меня… Я правду сказал, весь народ так говорит…