Чтение онлайн

Фактически главой правительства во время регентства Феодоры был логофет Феоктист. Он был человек довольно посредственный, полководец малоспособный и не имевший никогда удачи; ограниченного политического ума, темперамента сухого, холодного и унылого, не внушая ни симпатий, ни любви, он держался только милостью и расположением, какие выказывала ему императрица. Он добился того, что ему дали помещение в самом дворце, а огромное влияние его на императрицу и ее доверие к нему были таковы, что в Византии ходили довольно сомнительные слухи насчет характера отношений его с царицей. Его считали честолюбивым, по-{105}мнили, с какой лихорадочной поспешностью он покинул войско на Крите, чтобы следить за событиями в столице, как только пришло известие о приготовлявшейся дворцовой революции; его подозревали в замыслах овладеть престолом и доходили до того, что говорили, будто Феодора, сочувствуя его желаниям, думала выйти за него замуж или выдать за него одну из своих дочерей, вполне готовая, чтобы очистить ему дорогу к власти, свергнуть и ослепить собственного сына, как это сделала некогда великая Ирина. Во всяком случае, глубоко и искренне преданный регентше, всесильный по своему влиянию на нее, логофет старался возбуждать ее недоверие ко всем советникам, разделявшим с ним власть.

Скоро всякими интригами он отстранил всех своих соперников. Магистра Мануила, бывшего вместе с Феоктистом опекуном юного Михаила III, обвинили в заговоре против императорской фамилии, и он должен был отказаться от своей должности. Братья императрицы, Петрона и Варда, были много опаснее, особенно второй, соединявший с выдающимся умом необыкновенное отсутствие всяких нравственных требований. С согласия самой Феодоры Варда был под каким-то предлогом удален от двора, и логофет думал, что окончательно упрочил свою власть. Он не предвидел, что ему придется считаться с юным императором.

Действительно, Михаил III подрастал, а подрастая, обнаруживал все более плачевные стороны своей натуры. Напрасно мать его и министр прилагали все старание, чтобы дать ему наилучшее воспитание; напрасно приставили к нему лучших учителей, окружили самыми отборными товарищами; рассказывают, что среди других товарищей по ученью юного царевича находился Кирилл, ставший впоследствии апостолом славян. Все оказалось бесполезно, Михаил был плох по существу. В пятнадцать-шестнадцать лет, - возраст, какого он достиг теперь, - он больше всего любил охоту, лошадей, бега, театр, борьбу атлетов и сам не брезговал у себя во дворцовом Ипподроме, взойдя на колесницу, доставлять собственной особой зрелище своим приближенным. В личной жизни поведение его было еще предосудительнее. Он посещал самое скверное общество, проводил за вином часть ночи; у него была открытая связь с Евдокией Ингериной.

Феодора и Феоктист решили, что при данных обстоятельствах ничего другого не оставалось, как женить юного императора, и чем скорее, тем лучше. Опять, согласно обычаю, гонцы из дворца были отправлены по всем провинциям, чтобы привезти в Константинополь самых красивых девушек империи; из них была выбрана Евдокия, дочь Декаполита, и почти тотчас вслед за тем коронована царицей. Но по прошествии нескольких недель Михаил III, ко-{106}торому скоро надоела и жена, и супружеская жизнь, уже вернулся к прежним привычкам, к своим друзьям, к своей любовнице, и потекла та же беспутная жизнь. Но, разумеется, не надо буквально принимать все сумасбродные или отвратительные поступки, приписываемые византийскими историками Михаилу III: летописцы, преданные Македонской династии, были слишком заинтересованы в том, чтобы извинить и оправдать убийство, возведшее на престол Василия I, и не могли не поддаться соблазну очернить несколько его жертву. Но даже и при этой оговорке некоторые несомненные факты ясно показывают, сколько было безумия в поступках злосчастного императора. Вечно окруженный шутами, людьми развращенными и буффонами, он забавлялся с такими недостойными приближенными, разыгрывая грубые или непристойные фарсы, скандализируя дворец проделками дурного вкуса, причем не оказывал уважения ни семейным, ни религиозным началам. Одним из его любимых развлечений было наряжать своих друзей в епископов: один изображал патриарха, другие митрополитов; сам царь изображал архиепископа Колонейского; и в таком виде они шли по городу, как на маскарад, распевая грязные или нелепо смешные песни, подделываясь под духовные песни, пародируя священные церемонии. Однажды в подражание Христу Михаил отправился обедать к одной бедной женщине, совсем растерявшейся от необходимости так неожиданно принимать у себя царя; в другой раз, повстречав на дороге патриарха Игнатия и его чиновников, император решил угостить их серенадой и в сопровождении своих шутов долго следовал за ними, крича им в уши слова непристойных песен под аккомпанемент кимвалов и тамбуринов.

Кроме того, он выкидывал отвратительные шутки со своей матерью. Раз он послал сказать ей, что у него во дворце патриарх и что она, конечно, будет счастлива получить его благословение. Благочестивая Феодора поспешила явиться, и действительно, в большой Золотой палате она увидала патриарха, сидящего на троне рядом с императором, в полном облачении, с капюшоном, спущенным на лицо, молчаливого и важного, по-видимому, углубленного в размышления. Регентша падает к ногам святого отца и просит не забывать ее в своих молитвах, как вдруг патриарх встает, подпрыгивает, поворачивается спиной к императрице... и пусть прочтут у самих летописцев, что он пустил в лицо Феодоры. Затем, повернувшись к ней лицом, заявил: "Ты никак не можешь сказать, царица, что даже и в этом мы не постарались оказать тебе почесть". Тут он откинул капюшон и явил свой лик: воображаемый патриарх был не кто иной, как любимый шут императора. При этой грубой выходке Михаил разражается громким смехом. {107} Возмущенная Феодора громит сына проклятиями: "О, злой и нечестивый! С этого дня Бог отринул тебя от Себя!" - и вся в слезах она оставляет зал. Но, несмотря на такую грубую непристойность поведения, опекуны не смели вмешиваться и остерегались порицать василевса, от крайней ли снисходительности или потому, что думали сохранить этой уступчивостью собственный кредит.

Выказывая особенную снисходительность ко всем подобным забавам племянника, Варда старался подчинить его своему влиянию. Благодаря заступничеству своего друга, оберкамергера Дамиана, ему удалось добиться, чтобы его вернули из ссылки по приказанию императора, и очень быстро он стал пользоваться милостивым вниманием Михаила III. Понятно, что он терпеть не мог Феоктиста, ставившего преграды его честолюбивым замыслам; поэтому он непрестанно возбуждал в василевсе недоверие к министру. Он внушал ему мысль, что логофет способен подготовить какой-нибудь государственный переворот, не смущался даже тем, что клеветал на сестру свою, регентшу Феодору, и представлял сыну в самом черном свете поведение матери. Он действовал так успешно, что по поводу одного пустяшного случая (дело шло об одном личном друге царя, которому министр отказал дать какое-то повышение) между монархом и Феоктистом произошло довольно крупное столкновение. Это случилось в 856 году. Варда, пользуясь своим преимуществом, постарался еще больше обострить злобное чувство Михаила: он дал ему понять, что его устраняли от дел; грубыми замечаниями он уязвил его самолюбие. "Покуда Феоктист будет заодно с августой, царь останется бессилен",- говорил он; в особенности ему удалось заверить Михаила, что замышляют лишить его жизни. Против логофета был составлен заговор. Большая часть придворных перешла на сторону Варды; царь был согласен на все, и против Феодоры и ее любимца пошла даже одна из сестер императрицы и стала на сторону брата своего Варды. Покушение, таким образом, удалось, не встретив больших затруднений.

Однажды, когда по обязанностям службы Феоктист явился с бумагами в руках на аудиенцию к регентше, он нашел в галерее Лавсиака, находившейся перед покоями императрицы, Варду, и тот, не вставая перед ним, смерил его крайне дерзким взглядом. Немного дальше он встретил императора, который запретил ему идти к августе и приказал сделать доклад о делах текущего дня самому ему, императору; и так как смущенный министр колебался, василевс грубо приказал ему удалиться. Но он не успел еще выйти, как Михаил крикнул дежурным камергерам: "Арестуйте этого человека". При этом возгласе Варда бросается на логофета; тот бе-{108}жит, Варда его нагоняет, валит его на пол и, обнажив меч, готов поразить всякого, кто бы попытался броситься на помощь несчастному. Однако, по-видимому, смерть Феоктиста не представлялась необходимой: император прежде всего просто приказал отвести его под строгим надзором в Скилу и там ждать дальнейших приказаний. К несчастью для логофета, на поднявшийся шум прибежала Феодора, с распущенными волосами, платье ее было в беспорядке, и с громкими криками она стала требовать, чтобы возвратили ей ее любимца, разражаясь бранью против сына и брата, крича угрожающим голосом, что запрещает предавать смерти Феоктиста. Быть может, именно это заступничество и погубило несчастного. Приближенные Михаила испугались, что, если он останется жив, регентша может опять очень скоро вернуть его к власти, и как бы он не отомстил жестоко своим врагам; и смерть его была решена как мера предосторожности. Напрасно несколько офицеров дворцовой стражи, оставшихся ему верными, пытались спасти его; напрасно несчастный, прячась под мебель, старался спастись от гибели. Сильным ударом меча один из воинов, нагнувшись, пронзил ему живот. Варда унес его.

Убийство первого министра было ударом, направленным прямо против Феодоры - она это чувствовала. Уже в смутной тревоге, глухо проносившейся по дворцу, слышала она угрожающие ей голоса: до нее долетали крики, чтобы она остерегалась, что близок день убийств. И теперь в своем негодовании отвергла она все извинения, с какими к ней обратились, все утешения, какие хотели ей расточать; непреклонная, полная трагизма, она призывала на виновных, и в особенности на брата Варду, небесное отмщение и открыто желала им смерти. Такой непримиримостью она окончательно восстановила против себя всех и стала неудобной; Варда - она помимо остального мешала его честолюбию - решил избавиться от нее. Начали с того, что отняли у нее дочерей и заключили их в монастырь, твердо рассчитывая, что она не замедлит сама добровольно за ними туда последовать. Так как она колебалась, не зная, на что решиться, ее принудили удалиться в Гастрийский монастырь. Не желая поднимать в государстве смуту бесполезным сопротивлением, она с достоинством сложила с себя власть, официально передав сенату те казенные суммы, какие, благодаря хорошему управлению финансами, удалось ей скопить. Это был конец ее государственной деятельности.

В монастыре, куда укрылась Феодора, она прожила еще многие годы со своими дочерьми, ведя благочестивый образ жизни, простив сыну, - позднее она, по-видимому, даже заслужила некоторое его доверие, - но она продолжала питать злобу к Варде, спра-{109}ведливо видя в нем виновника смерти Феоктиста. В этой своей злобе она, благочестивая и православная императрица, дошла до того, что злоумышляла против ненавистного брата и пыталась в согласии с несколькими своими придворными приближенными умертвить его. Эта попытка ей не удалась, и, как кажется, она даже понесла за нее довольно тяжелое наказание. Без сомнения в это именно время у нее конфисковали все ее имущество и лишили почестей, присвоенных ей в качестве императрицы. Чтобы утешить ее в этих неудачах, судьба готовила ей заместителя, который должен был отомстить за нее, утолить ее злобу превыше даже всех ее чаяний. То был Василий, знаменитый основатель Македонской династии. {110}

ГЛАВА VII. РОМАНИЧЕСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

ВАСИЛИЯ МАКЕДОНЯНИНА

I

В то время когда императрица Феодора царствовала вместе с мужем своим Феофилом, около 840 года приблизительно, один молодой человек, бедно одетый, но на вид довольно представительный, благодаря своему высокому росту, могучему сложению и красивому загорелому лицу вошел вечером в Константинополь через Золотые ворота, с котомкой за плечами и посохом в руках. Случилось это в воскресенье; наступила ночь. Усталый, весь в пыли, путник улегся у входа в ближайшую церковь Святого Диомида и сейчас же заснул глубоким сном. И вот среди ночи игумен монастыря, которому принадлежала церковь, внезапно пробудившись, услыхал голос, говоривший ему: "Встань, поди отвори церковные двери императору". Монах послушался; но, не найдя во дворе никого, кроме какого-то жалкого оборванца, растянувшегося прямо на земле, он подумал, что это ему приснилось, возвратился к себе и снова лег. Тогда во второй раз тот же голос пробудил его ото сна и повторил то же повеление; и опять, встав и никого не найдя, кроме спящего бродяги, он снова улегся на свою постель. Тогда в третий раз, более властно, прозвучал в тишине голос, и в то же время в доказательство, что это был не сон, а явь, игумен получил в бок таинственный, но здоровый удар кулаком. "Встань, - приказывал голос, - впусти того, кто лежит у дверей; ибо он император". Весь дрожа, поднимается святой отец, поспешает покинуть келью и, сойдя вниз, взывает к незнакомцу. "Я тут, господин,- отвечает тот, стряхивая с себя сон,- что повелишь рабу твоему?" Игумен приглашает его следовать за ним, сажает его за свой стол; утром он приготовляет ему ванну, приносит новые одежды; и так как удивленный путник совершенно не понимает, чем заслужил такое внимание, монах, взяв с него клятву хранить тайну, открывает ему его будущую судьбу и просит быть ему отныне другом и братом.

Этим живописным рассказом, которым Поль Адан очень искусно воспользовался для своего романа Василий и София, начинается первый выход на историческую сцену человека, так ловко устроившего свою судьбу при Феодоре и Михаиле III, этого Василия Македонянина, который через несколько лет после этого возвел свой род на византийский престол.

Историки, жившие при дворе императора Константина VII, внука Василия, и сам Константин VII, естественно, желали со-{111}здать для основателя Македонской династии приличную и даже славную генеалогию. По их словам, знаменитый василевс происходил со стороны отца из царского дома Армении, по матери он приходился родственником Константину и даже Александру Великому. В действительности же происхождение его было гораздо скромнее. Василий родился приблизительно в 812 году в окрестностях Адрианополя в темной крестьянской семье бедных колонистов армянского происхождения, которая переселилась в Македонию, разорилась от болгарской войны и осталась окончательно без всяких средств вследствие последнего несчастия, смерти отца. Василию, единственной поддержке матери и сестер, было тогда двадцать пять или двадцать шесть лет. Это был большой и сильный малый, с здоровыми мускулами, могучего телосложения; густые вьющиеся волосы обрамляли его энергичное лицо. При этом совершенный невежда - Василий не умел ни читать, ни писать, - он прежде всего представлял из себя красивое человеческое животное. Этого оказалось достаточно, чтобы быть счастливым.