Чтение онлайн

Так, после смерти своего тестя он с головой бросился в интриги, возмутившие с самого начала царствование юного Алексея II. Разделяя все мстительные чувства своей жены, он выступил против своего юного зятя, против регентши, против протосеваста, ее министра. Против них он вступил в заговор со всеми их противниками, с сыновьями Андроника Комнина, с незаконным сыном Мануила, еще с другими; и когда заговор был открыт, он бежал с Марией Комниной укрыться в Святую Софию и в этом неприступном убежище организовал с большой смелостью противодействие правительству. Патриарх со своим духовенством, взбунтовавшаяся чернь, которую легко подкупить какой-нибудь своевременной подачкой, стали на его сторону; и кесарь, обратив дом молитвы в "непристойную крепость", укрепился и водворил в базилике итальянских и иберийских солдат, которых принял на жалованье. Скоро настоящий мятеж, поднявшийся, подобно тому, как это бывало при Юстиниане на Ипподроме, забушевал на улицах столицы; дома приверженцев правительства были разграблены народом; с гиканьем выкрикивались имена регентши и ее советника; и, полные доверия, кесарь и его жена, отвергнув предложенную им амнистию, ставили свои условия, требуя прежде всего освобождения своих соучастников и удаления первого министра, и все это в выражениях крайне дерзких относительно императрицы. Пришлось решиться действовать силой, окружить Великий храм и осадить его: бились на площади Августея и даже в притворах Святой Софии. {367}

Но что особенно любопытно в этом деле - это то, до какой степени кесарь Ренье сделался византийцем и по идеям, и по чувствам. В очень интересной речи, какую влагает в его уста Никита, он говорит как истинный грек, пылая всеми страстями Византии, как утонченный резонер, ловко смешивая свое дело с делом Божиим и выставляя себя защитником своей церкви и ее сокровищ. Впрочем, хоть он и заявлял, что принадлежит "к той же расе и к той же вере", что и те, с кем он сражался, по своей неистовой храбрости этот Ренье Монферратский оставался вполне латинянином и представлял из себя величественную фигуру, красиво выделяясь во главе своей гвардии, вооруженной широкими щитами и длинными мечами, причем воины "походили, говорит Никита, - на бронзовые статуи". В конце концов правительство должно было капитулировать перед мятежниками, и этой своей слабостью оно подготовило будущее торжество Андроника Комнина. Однако Мария и ее муж должны были первыми искупить то преступление, что "прибегли, - как говорит Никита, - к насилию и возмутили государство". Оба, как известно, погибли в 1183 году жертвами адского искусства в отравлении, каким обладал Андроник Комнин.

В 1186 году другой сын маркиза Монферратского, Конрад, в свою очередь прибыл в Константинополь. Еще при Мануиле он прославился, сражаясь от имени императора с полководцами Фридриха Барбароссы, и своей доблестью, а также своим умом и верностью он заслужил уважение и любовь царя. Поэтому задолго до его появления на Востоке имя его уже было там известно, и Исаак Ангел, чувствовавший потребность в латинских союзниках, чтобы упрочить свой престол, с радостью предложил ему руку своей сестры Феодоры. Конрад, как раз перед тем потерявший жену, легко поддался соблазну сделанных ему блестящих предложений. Он явился в Византию и, вступив в императорскую семью, получил титул кесаря. Он не замедлил оправдать сделанный в лице его выбор, оказав своему зятю важную услугу.

Случилось так, что в этом самом 1186 году Алексей Врана возмутился против Исаака. Это был лучший полководец в империи и самый популярный, он не замедлил осадить Константинополь с моря и с суши. Царь, в полном отчаянии, терял голову; надеясь только на Бога, он собирал во дворце толпы монахов, прося их молиться, чтобы Господь отстранил междоусобную войну и сохранил ему престол. Конрад Монферратский был другого рода человек: защите молитвы он предпочитал кольчугу и меч и энергично убеждал зятя встряхнуться, уговаривая его прогнать к черту "всех этих нищих", собрать войско и драться. "Дай Бог, - резко сказал он ему однажды, застав его за обедом, - чтобы ты с таким же увлече-{368}нием готовился к войне, с каким садишься за стол, чтобы смаковать подаваемые тебе кушанья и так глубоко задумываться потом над пустыми чашами". Сам он покуда не терял времени: собрал двести пятьдесят латинских рыцарей, навербовал немного пехоты, в то время как Исаак коснел в своей бездеятельности, и предстал перед всеми "как истинный посланец Божий".

И благодаря своей отменной доблести он выиграл решительное сражение; во главе своих латинян он шел в бой, как простой солдат, без шлема и щита; он же при встрече одним ударом копья поверг узурпатора на землю. Вместе с блестящей храбростью он сохранял в сражении юношескую веселость, грубую иронию здорового рубаки. Когда Врана, сраженный и раненый, умолял, чтобы его пощадили, Конрад отвечал ему: "Ну что так, не бойтесь ничего. Вы можете только одного опасаться, что вам отрубят голову".

И велел его прикончить. С ужасающей утонченной жестокостью носили по улицам города и даже принесли на стол царю эту отрубленную голову с сомкнутыми веками и еще открытым ртом, и придворные ногой перебрасывали ее один другому, как мяч, а потом всю окровавленную, отправили вдове побежденного. После эгого латиняне Конрада, соединясь с чернью, отправились грабить дома сторонников Враны. Но дерзость западных людей, хваставшихся, что совсем одни восторжествовали над узурпатором, и их насилия над греками не замедлили пробудить к вчерашним союзникам национальную ненависть, никогда не умиравшую. Бросились в латинский квартал, как сделали это в 1182 году при Андронике; но на этот раз иностранцы стали защищаться от опьяневшей и плохо вооруженной толпы. Бились до глубокой ночи, и только утром посланным императора удалось водворить мир.

В Константинополе долго сохранялись воспоминания о подвигах Конрада Монферратского. Лет через двадцать Робер де Клари собрал их там, правда, несколько прикрашенные и измененные легендой. Если верить западному летописцу, маркиз был плохо награжден за услугу, оказанную им Исааку; выходит так, будто бы император ждал только удобного случая, чтобы отделаться от него изменой. В действительности, кажется, итальянец скорее остался недоволен своей судьбой. Отправляясь на Восток, он питал широкие честолюбивые замыслы, а получил только пустой титул кесаря; и очень вероятно, что, как подлинный латинянин, он все время отчасти не доверял грекам, среди которых жил. Поэтому он как раз вовремя вспомнил, что уехал из Италии с намерением принять участие в крестовом походе, его женитьба в Византии представилась ему как простой путевой эпизод; и он покинул Константинополь и сел на корабль, чтобы плыть в Палестину. В июле 1187 года {369} он прибыл в Акру, доставшуюся перед тем в руки мусульман; тогда он отправился в Тир и храбро защищал его против Саладина, чем заслужил большую славу во всей Святой земле. Скоро честолюбивый маркиз выступил явным соперником царя Гидона Лузиньянского; он дерзко отказал ему в позволении вступить в Тир и стал оспаривать у него престол. Когда в 1190 году царица Сивилла умерла, он похитил у Гумфреда Торонского его жену Изабеллу, сестру Сивиллы и покойного короля Балдуина IV, и, чтобы иметь права на трон, забыв о своем браке в Византии, женился на ней. Ему удалось даже, благодаря поддержке Филиппа-Августа, заставить признать справедливость своих притязаний; в 1191 году он был торжественно объявлен наследником Гидона Лузиньянского. Но ему не удалось насладиться счастьем; 28 апреля 1192 он пал от руки убийцы.

Четвертый из маркизов Монферратских, Бонифаций, был, как известно, главным деятелем и предводителем крестового похода 1203 года. Одно время он мог даже надеяться, что благодаря этому предприятию, получив византийский престол, более всех других латинских баронов он пользовался симпатией греков, которые, видя в нем своего будущего монарха, приветствовали его как императора и кричали ему, встречая его на пути, по рассказу Гунтера Парижского: "Да здравствует маркиз, наш благочестивый император!" (Agios vasileus marchio). Избрание Балдуина Фландрского рассеяло как дым его прекрасную мечту. Во всяком случае, в виде возмещения, он был сделан королем Фессалоникским и, женившись на вдове Исаака Ангела, императрице Маргарите Венгерской, он всегда выказывал себя, как и его братья, другом и защитником греков.

Таким образом, более других латинян эти маркизы Монферратские сблизились с Византией. Вступив в брак с различными членами из рода Комнинов и Ангелов, они прославили свое имя на Востоке. Поэтому понятно, что и другие цари охотно вступали в союз с этим дружественным и родственным домом. Так поступил в конце XIII века и император Андроник II Палеолог.

* * *

Иоланта Монферратская происходила от маркиза Бонифация; ей было одиннадцать лет, когда в 1284 году она вышла замуж за Андроника II. Для царя это, как видно, была не очень блестящая партия. Но надо принять в соображение, что латиняне этого времени совсем не видели, как их отцы, никакой особой чести в брачном союзе с византийским домом, что папы довольно плохо смотрели на всякий союз с схизматиками и что, наконец, принимая во {370} внимание несомненный упадок греческой монархии, такая партия была, в сущности, гораздо менее блестящей, чем в былые времена. К этому прибавлялось еще в данном случае, о котором идет речь, другая причина. Андроник был вдов и от первого брака имел двух сыновей; из них старший Михаил был уже соправителем престола. Таким образом, дети второго брака согласно византийским обычаям должны были оставаться частными лицами. При таких условиях большинство великих монархов Европы вовсе не были бы расположены выдать свою дочь за императора. Константинопольский двор, отдавая себе во всем этом отчет, ограничил свое честолюбие и удовольствовался Иолантой. Однако этот брак, как ни был он скромен, все же представлял серьезное преимущество: молодая женщина имела права на латинское царство в Фессалониках, и так как при женитьбе на ней эти права переходили к императорскому дому, то это представляло законный титул, который можно было противопоставить притязаниям Запада. В одинаковых видах Андроник II несколько позднее старался женить своего старшего сына Михаила на Екатерине де Куртнэ, наследнице латинских императоров Константинополя. Таким образом Палеологи старались упрочить свою власть, собирая в своих руках различные права, какие их соперники могли бы у них оспаривать.

Маленькая итальянка, ставшая императрицей и принявшая греческое имя Ирина, была хорошенькая, изящная, тонкая. Андронику тоже едва минуло двадцать три года. Поэтому он легко подпал очарованию своей юной жены и очень скоро влюбился в нее без памяти. Одного за другим она родила ему троих сыновей - Иоанна, Федора, Димитрия, и одну дочь, Симону, не считая нескольких детей, умерших вскоре после рождения; и по мере того, как они подрастали, она начала жестоко страдать, что не могла упрочить за ними высокое положение, о котором она для них мечтала. Очень гордясь своим родом, крайне честолюбивая для себя и для своих, Ирина не могла допустить, чтобы ее сыновья были принесены в жертву детям от первого брака, которых она ненавидела; полная идей Запада, она требовала, чтобы императорское наследие было поделено на равные доли между всеми потомками императора; или по крайней мере как возмещение требовала, чтобы ее сыновьям были отведены обширные уделы; и так как она была нрава властного и несдержанного, одинаково жадная до власти и до денег, она не знала границ своим проискам. Сознавая страсть, какую она внушала своему мужу, она пользовалась ею в надежде склонить Андроника на свою сторону. День и ночь только и было, что жалобы, укоры, требования, чтобы добиться прав для своих детей на престол или чтобы им обещали долю в наследстве; и так как {371} император сопротивлялся, молодая женщина пускала в ход все средства: то слезы, заявляя, что если ей откажут, она не может больше жить, то кокетство, прибегая к политике алькова, внушенной правилами Do ut des. В конце концов царю надоели эти вечные сцены; его великая любовь уменьшалась, и он несколько остыл к этой слишком утомительной женщине.

Тогда Ирина пришла в ярость. Она оставила двор, бежала в Фессалоники и оттуда принялась шуметь и возмущать общественное мнение против императора, рассказывая первому встречному, "забыв страх перед Богом и стыд перед людьми", подробности своей семейной жизни в таких выражениях, которые "заставили бы покраснеть самую бесстыдную куртизанку". Она рассказывала это монахам, приходившим навестить ее, женщинам, окружавшим ее, писала об этом письма своему зятю, оскорбляя и издеваясь вдосталь над бедным Андроником, который не мог ничего возразить на это. "Ничто так легко не возбуждается, говорит нравоучительно один современник, - ничто так легко не прибегает к клевете, как душа женщины". Ирина доказывала это в более чем достаточной мере. Языком своим, "более звонким, чем погремушка", она все мутила и спутывала, "и сам Бог и целый океан были бы недостаточны,- пишет Пахимер, чтобы омыть от поношений и клеветы того несчастного, над кем она упражняла свой язык". Императору, как это легко понять, крайне наскучили все эти истории; но так как это был человек нрава кроткого, он всячески старался смягчить гнев своей супруги. Он осыпал ее деньгами, он предлагал ей долю власти в управлении, даже чрезмерную; и чтобы скрыть скандал, старался удовлетворять всем ее капризам. Но она, упершись на своем, не хотела ничего слышать, требуя настойчиво, чтобы прежде всего была обеспечена судьба ее сыновей. Чувствуя, однако, что в данном случае последнее слово за ней не останется, она, со своей стороны, работала над тем, чтобы, с помощью хороших браков, доставить им блестящее положение. И это явилось в императорской семье источником затруднений.

У Андроника был министр Никифор Хумн, которого он очень любил. Он задумал женить своего сына Иоанна на дочери фаворита, бывшего, помимо всего, крайне богатым. Но тут Ирина пришла в бешенство при мысли, что один из ее сыновей может жениться на девушке не царской крови. Она мечтала устроить его будущность совсем иначе; она думала женить его на вдове князя Ахейского, Изабелле Виллардуэн, что представляло ту выгоду, что таким образом латинская Морея вся целиком переходила опять в руки Палеологов; она думала образовать для него вместе с Этолией, Акарнанией и Эпиром независимое государство. Отсюда великие споры {372} императорской четы. Царь объявлял, что он отец и что его власть в доме выше власти матери. Ирина протестовала, настаивала. Однако в конце концов победа оказалась на стороне Андроника. В 1304 году он женил Иоанна согласно своим видам и назначил ему как резиденцию Фессалоники, вроде вице-королевства. Впрочем, молодой человек этим совсем не воспользовался: он умер четыре года спустя, не оставив детей.